него горела так, что он не чувствовал ничего, кроме огня. Ванда подошла, присела рядом. Положила руку ему на голову.
— Встань, — сказала она. — Встань, если можешь.
Он встал. Медленно. С трудом. Штаны упали на пол — он их не поднимал. Стоял перед ней, голый ниже пояса, с красной, исполосованной задницей. Ванда смотрела на него.
— Теперь ты понял?
— Понял, — прошептал он.
— Что ты понял?
— Что я твой. Что я не могу ничего без тебя. Что даже доброе дело — если без твоего разрешения — это грех.
— Хорошо. — Она протянула ему руку. — Поцелуй.
Он наклонился. Поцеловал руку. Долго. Почтительно. Потом опустился на колени — и поцеловал её ноги. Сначала одну. Потом другую. Медленно. Трепетно. Как будто снова прося прощения. Как будто благодаря. Как будто обещая.
Ванда смотрела на него сверху. Потом сказала:
— Я разрешаю тебе целовать ноги другим женщинам. Особенно своей матери. Скажешь, что я велела.
Женька поднял на неё глаза.
— Маме?..
— Да. Маме. Она женщина. Она тебя родила. Она заслуживает уважения. Поцелуешь ей ноги. Скажешь: «Ванда велела». Понял?
— Понял.
— И Ленке Кузнецовой тоже поцелуешь при случае. Только расскажешь ей, за что я тебя высекла. Пусть знает.
— Скажу.
— Хорошо. — Ванда взяла его за подбородок, приподняла голову. — А теперь иди. Приведи себя в порядок.
Он встал. Натянул штаны — медленно, осторожно. Взял куртку. У двери обернулся.
— Ванда.
— Что?
— Спасибо.
Она улыбнулась — одними губами.
— Иди, дурачок. И помни: ты — мой.
Он вышел. На улице шёл снег. Женька шёл домой и чувствовал, как попа горит. Больно. Очень больно. Она наказала его. Она высекла его. Сто розог. Своими руками. За его грех. За то, что он посмел поклоняться другой без её разрешения. Но теперь он прощён. И в глубине души — там, где было что-то, чему он не знал названия, — было чувство, похожее на счастье.
***
Вечером, когда мать пришла с работы — усталая, с сумками, Женька встретил её у двери. Забрал пакеты, помог снять пальто, поставил чайник. Она посмотрела на него с удивлением.
— Ты чего такой заботливый? Что-то случилось?
— Ничего, мам. Просто хочу помочь. — Он помолчал. — Устала?
— Есть немного. Весь день на ногах. Знаешь, как к вечеру ступни гудят?
— Знаю. — Он подошёл ближе. — Мам, можно я тебе массаж сделаю? Стопы разомну.
Мать замерла. Посмотрела на него — внимательно, чуть настороженно.
— Массаж? Ты?
— Я. Ну что такого? Я умею. Честно.
— Откуда ты умеешь?
— В бассейне тренер показывал. Для восстановления. Ну и вообще... — он замялся, — я читал.
Мать покачала головой, но улыбнулась.
— Ну давай. Только сначала чай.
Они пили чай на кухне — молча, спокойно. Женька рассказывал про тренировку, про то, что скоро соревнования, про то, что тренер хвалит. Мать слушала, кивала. Потом он сказал:
— Пойдём. Я тебе сделаю.
Она села на диван, вытянула ноги. Женька опустился на пол перед диваном, взял её ступню в руки. Мать напряглась — но он начал медленно, осторожно, разминая пальцами подошву, пятку, каждый палец. Она закрыла глаза.
— Ох... Женька... хорошо-то, как...
— Молчи, мам. Расслабься.
Он мял её ступни долго. Мягко, старательно, с какой-то почтительной нежностью. Мать дышала ровно, расслабленно. Иногда чуть улыбалась. А Женька смотрел на её ноги — натруженные, с грубой кожей на пятках, с выступающими венами, — и думал о том, что эти ноги прошли за всю жизнь. Ходили на работу. В магазин. В школу — на родительские собрания. Ночью — к его кровати, когда он болел. Эти ноги устали. Они заслужили покой. И ещё — они заслужили
По обстоятельствам