с моего разрешения. Только тогда, когда я скажу. Потому что ты — мой. Твоё служение — моё. Твои губы — мои. Твои колени — мои. Всё, что ты делаешь, ты делаешь через моё разрешение. И если ты делаешь это без спроса — это измена. Не измена телом. Измена духом. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Скажи.
— Если я целую ноги другой женщине без твоего разрешения — это измена. Потому что я твой. И моё служение — тебе.
— Хорошо. — Ванда встала. — А теперь встань на колени.
Женька опустился на колени. Прямо посреди гостиной, на ковре. Ванда подошла к нему. В руке — прут. Она посмотрела на него сверху.
— Ты знаешь, что за такое делают?
— Секут.
— Правильно. Секут. Без пощады. Потому что провинившийся раб должен запомнить. Навсегда. — Она прошла к кухне, вернулась с двумя табуретками. — Помоги.
Он принес ещё две табуретки, вместе соорудили что-то вроде лавки — четырее табуретки, поставленные рядом. Ванда показала:
— Ложись. Животом. Лицом вниз.
Женька колебался. Но только секунду. Потом расстегнул ремень, спустил штаны — до колен, не ниже, — и лёг на табуретки. Головой вниз. Он смотрел в пол и слышал, как Ванда ходит за его спиной. Как она берёт прутья. Как она их пробует — свист, свист, свист. Три раза. Как будто настраивает инструмент.
— Считай, — сказала она.
Первый удар. Прут рассек воздух и опустился на кожу. Женька вздрогнул. Больно. Очень больно. Как будто по ягодицам провели раскалённой проволокой.
— Один, — сказал он.
Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Больно. Всё больнее. Кожа горела. Женька стиснул зубы. Он не хотел кричать. Он хотел терпеть. Он же рыцарь. Он должен терпеть.
На десятом ударе он застонал. На пятнадцатом — вскрикнул. На двадцатом — заплакал. Не от боли. От обиды. От того, что она делает это с ним. Она, которую он любит больше жизни. Она, которой он готов целовать каждую песчинку на её ногах. Она, которая сейчас стояла за его спиной и методично, размеренно, безжалостно опускала прут на его кожу.
— Ванда... — прошептал он. — Пожалуйста...
— Считай, — сказала она. — Тридцать.
— Тридцать.
— Тридцать один.
— Тридцать один.
— Тридцать два.
— Ванда, прости... я больше не буду... я не знал...
— Тридцать три.
Он умолял. Он говорил, что больше так не будет. Говорил, что понял. Говорил, что она — единственная. Что он — её. Навсегда. Только её. Что он готов на всё. Что он вытерпит. Что он будет служить. Что он будет целовать ей ноги. Каждый день. Всю жизнь. Только пусть она остановится. Пожалуйста. Пусть остановится.
Но Ванда была неумолима. Она знала: если остановиться сейчас — он не запомнит. Если остановиться сейчас — он не поймёт. Только боль. Только страх. Только унижение — до конца. До самого дна. Тогда он станет настоящим рабом. Тогда он станет её рабом. Навсегда.
На пятидесятом ударе она сменила прут. Первый сломался на середине. Она взяла второй. Потом третий. Потом четвёртый. Женька уже не считал. Он просто лежал и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы капали на пол, на ковёр, на его собственные руки. Он не сопротивлялся. Не пытался встать. Не просил пощады. Он просто ждал. Ждал, когда она закончит. Когда она решит, что хватит.
На сотом ударе она остановилась. Прут в её руке дрожал. Она дышала тяжело — не от усталости, от напряжения. От того, что вкладывала в каждый удар всю себя. Всю свою обиду. Всю свою ревность. Всё своё желание властвовать.
— Всё, — сказала она. — Ты прощён.
Женька не двигался. Он лежал на табуретках, и попа у
Санаторий