Женская дружба тем более оказалась мифом. Маша призналась, что выбрала в близкие подруги Милану именно потому, что та была полновата и носила очки с толстыми стёклами. «На её фоне я выгляжу… лучше, — говорила она под моим пристальным взглядом, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Более доступной. Красивее».
Даже образование перестало быть вопросом развития. Катя, будущий врач с медицинского факультета, высказалась предельно прагматично: «Учёба в меде — это адский труд. Но врачи женятся на врачах. Высокий статус. Надежность».
Мой приказ срывал маски, обнажая голый скелет их мотивации. Любой книжный клуб, любые занятия йогой, каждый выверенный пост в Инстаграме — всё это было лишь ярким оперением. Коллективным брачным ритуалом, замаскированным под саморазвитие. Женщины не стремились к знаниям или мастерству; они строили вокруг себя декорации, в которых выглядели бы максимально привлекательными для «добычи». Их амбиции были лишь инструментом, чтобы занять более выгодную позицию в иерархии, где главный приз — будущее, и мужчина, способный этот статус обеспечить.
Мне хотелось понять, является ли эта многослойная фальшь универсальной чертой человеческой психики или же это специфический «женский код». Поэтому я пригласил нескольких парней из своего окружения в ту же заброшенную аудиторию, применив привычный ментальный нажим. «Опрос о мотивации. Полная откровенность».
— Слушай, Вить, а нахрена этот опрос? — Марк почесал затылок, его массивные мышцы перекатывались под обтягивающей футболкой. — Я просто прихожу в зал, жму сотку, а потом иду жрать творог. В чём тут загадка?
Я прищурился, усиливая ментальный нажим, чтобы пробить любую возможную стену, но Марк даже не вздрогнул. Его ответы были плоскими и честными, как бетонная плита. Он качался, потому что после тренировки он чувствовал себя грёбаным королём мира. В этом не было никакого расчёта на женское внимание — женщины в зале скорее даже мешали ему.
И не он один. Боря — уже почти состоявшийся программист (тогда ещё не было понятия IT, по крайней мере у нас) — говорил о коде с каким-то почти религиозным трепетом. Для него каждая решенная задача была не строчкой в резюме, чтобы впечатлить будущую невесту, а личным триумфом над хаосом. «Это просто охуенно, когда всё работает, Вить. Когда ты создал систему из ничего», — говорил он, и в его глазах не было ни капли фальши.
Они стремились к самой сути — к силе, к коду, к чему-то ещё. В их ответах не было двойного дна, не было попыток казаться кем-то другим, чтобы понравиться воображаемому зрителю. Мужской мир оказался на удивление плоским и честным: если Марк жал штангу, он делал это ради ощущения мощи в своих мышцах, а не для того, чтобы его заметила какая-нибудь эффектная блондинка из соседнего зала. Этот эксперимент подтвердил мою догадку: в мужской честности не было той запутанной, демонстративной паутины, которую я обнаруживал у каждой женщины. Те жили в мире масок, социальных контрактов и скрытых, порой пугающих потребностей.
— Дай определение любви, — командовал я.
Маша, чьи зрачки уже расширились, заполняя почти всю радужку, ответила без секундного колебания: — Безопасность. Комфорт. Уверенность в том, что он не уйдет.
Я усмехнулся, вспомнив, как в школе пытался внушить Жене некое подобие «романтической привязанности». Тогда мне казалось, что любовь — это какой-то универсальный ответ на привязанность. Как смешно теперь об этом вспоминать. Любовь, в её примитивном, женском понимании, была всего лишь надстройкой, уютным пледом, которым они укрывали свои желания.
— А ты бы ушла от него? — спросил я сухо. — Если бы завтра появился кто-то лучше?
Мой учитель - первая любовь