зайца, — точь-в-точь как почти четыре года назад. Только в этот раз он не промахнулся. Прозвучал последний выстрел, она зажмурилась. А когда открыла глаза, он вложил в её руки эту дурацкую игрушку с длинными ушами, которая в одночасье стала дороже всех сокровищ на свете.
Славик тем временем уже орудовал рукой в её трусиках, пытаясь проникнуть в неё пальцем. Его губы накрывали её рот, рука зарывалась в волосы, но она не отвечала. Не сопротивлялась и не помогала. Она просто лежала, как бездушная кукла, наряженная матерью, специально для этого выродка, и думала о том, что через несколько дней всё это останется в прошлом.
Славик, видимо, не заметив её отстранённости, воспринял молчание как согласие. Он сбивчиво дышал ей в ухо, целовал шею, плечи, расстегнул платье потянул вниз вместе с лямкой лифчика, оголил одну грудь и присосался к соску. Но Маринка всё так же лежала неподвижно. Ей было даже интересно, дойдёт он сегодня до конца или нет. Она смотрела в потолок, на трещину в углу, которую заметила уже давно, бывая здесь, и продолжала думать о том, что уедет и больше никогда не увидит эту комнату, этот диван, этого парня, который сейчас с таким неуклюжим усердием пытался ею овладеть. На секунду ей показалось, что в прошлый раз он был как-то смелее, а сейчас словно чего-то боялся.
Славик, похоже, был уверен, что всё идёт как надо, и даже не замечал, что она ни разу не ответила на его поцелуи. Его дыхание сбивалось всё сильнее. Он опустился ниже, целуя живот, расположился между её ног и потянул вниз колготы вместе с трусиками.
Маринка даже не поморщилась — просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи там, где только что было тепло. Славик замер на секунду, будто не веря, что она позволяет, потом снова зашептал что-то про любовь, про то, что он будет заботиться, что они уедут вместе и все будет хорошо. Она знала, что это неправда, знала, что он говорит это потому, что так надо, потому что её мать научила, потому что тетя Лена велела. Но ей было всё равно — пусть говорит, пусть делает, пусть считает, что победил.
Наконец, он припал губами и языком к её сухим складочкам. Слюна сделала своё дело и через минуту он засунул в неё палец.
Маринка даже не вздрогнула. Просто снова закрыла глаза, чтобы не видеть ничего, но это не помогло. Она слышала, как Славик сопит, чмокает, как его палец двигается внутри неё, словно пытается отыскать какой-то скрытый механизм, который должен был оживить её тело. И это было смешно. Он никогда не был близок с ней, и сейчас, когда он старался изо всех сил, она понимала, что для него это всё — какая-то игра, очередная попытка доказать матери, что он взрослый.
Она не чувствовала ни боли, ни удовольствия, только странную пустоту, как будто всё происходило с кем-то другим. И лишь когда его палец стал настойчивее, она нехотя раздвинула ноги чуть шире — просто чтобы Славик не возился так долго и не мучил её. Он воспринял это как одобрение, и его дыхание стало ещё сбивчивее, но она чувствовала только раздражение, которое с каждым движением разрасталось внутри, как узел, который всё сильнее затягивался под ложечкой.
Маринка, не открывая глаз, позволила себе уплыть куда-то далеко-далеко, туда, где не было ни Славика, ни его рук, ни этой душной гостиной с тяжёлыми шторами. Она вспомнила, как впервые поцеловала Сашку. Сама. И даже хмыкнула, невольно дёрнувшись. Им тогда было по четырнадцать. Когда она
Лучшие друзья