что это было не по-настоящему. Так что не мучай себя и меня. Я не хочу.
Он продолжал смотреть на неё, на разметавшиеся по подушке волосы, на блеск глаз, отражавшие свет из окна, на оголённую грудь, на сбитое в складки платье, на плоский живот, на спущенные почти до колен колготки с трусами, на её стройные ноги, которые она выпрямила. И даже в таком растрёпанном виде она казалась невероятной.
Славик медленно стащил с себя брюки. Потом криво усмехнулся.
— А смысл мне тогда сдерживаться? Ты всегда была такая. Всегда надо мной издевалась. Всегда умная, всегда знаешь, как всё будет. А я просто хотел... я просто хотел, чтобы ты была со мной. Я же не притворялся. Я правда...
Он замолчал на секунду.
— Момент, говоришь. А может, я его заслужил этот момент.
Маринка усмехнулась.
— Нравится бревно волохать? Что ж, продолжай.
Славик смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на злость. Он сжал челюсть, отбросил ногой брюки вместе с трусами в угол и снова двинулся к ней, словно решил, что раз уж она сказала «продолжай», то можно не церемониться.
Маринка смотрела на него снизу вверх, на его сжатые губы, на то, как он заносил ногу, чтобы уже лечь на неё, подгадала момент, прикусила губу и...
... резко согнула колено в его пах.
— Сука... - прохрипел Славик, скатился с дивана на пол и согнулся пополам, зажимая всё самое дорогое обеими руками.
Маринка быстро села и, не глядя на него, подтянула трусы и колготки, поправила лифчик и платье. Она чувствовала, как в груди наконец-то появилось что-то живое — не злость, даже не обида, а просто ясная, холодная решимость и маленький лучик надежды. Она подошла к нему, наклонилась и сказала тихо, почти спокойно:
— Ну что, больно? Пощёчины, видимо мало было, да?
Славик не ответил. Он лежал на полу, скрючившись, и только глухо дышал, пытаясь справиться с болью.
— Вот теперь представь, что мне было так же больно, когда ты меня насиловал. Только боль была не физическая, а душевная.
— Не насиловал... - выдавил Славик. – Ты сама...
— Насиловал, Слав, именно насиловал, - Маринка села на край дивана, закинула ногу на ногу и подпёрла подбородок кулаком. – По приказу своей матери. А ведь я подумала, что ты изменился, тогда летом, на даче.
Славик медленно поднял голову, глядя на неё снизу вверх. Лицо у него было красное, глаза влажные — то ли от боли, то ли от обиды. Он хотел что-то сказать, но только шумно выдохнул и снова опустил голову на пол, упираясь лбом в ковёр.
Маринка смотрела на него и чувствовала, как внутри потихоньку оттаивает тот ледяной ком, который сжимался у неё в груди весь вечер. Ей не было жаль его — ни капли. Но было странное облегчение, как будто она наконец-то сделала то, что должна была сделать давно.
— Ты думаешь, я не знаю, что вы задумали? – продолжила она. – А ведь ты мог добиться, чего хотел, если бы был хоть чуть уверенней. Только это не про тебя, ты как был бесхребетным трусом и ябедой, так им и остался.
Она усмехнулась.
— В детстве ты жаловался, что я тебя обижаю, а теперь жалуешься, что не даю. Только не жаловаться надо было, Слав, а мужиком становиться, своей головой думать, а не чужой.
Славик молчал, уткнувшись лбом в ковёр. Его плечи вздрагивали, но он не плакал — просто дышал тяжело и прерывисто, будто пытался переварить всё, что она только что сказала.
Маринка поднялась, шагнула к выходу, но остановилась, повернула голову и ещё раз посмотрела на
Лучшие друзья