сиденья, между моих коленей, к рычагу. Предплечье его легло мне вдоль внутренней стороны бедра, от колена почти до паха. Он нащупал рычаг, дёрнул, и сиденье поехало вперёд вместе со мной, а его рука осталась там, где была.
— Во. Теперь достаёшь.
Пробка стояла. Сзади никто не сигналил. Я держала руль двумя руками, как на экзамене, и чувствовала, как его предплечье лежит у меня между ног, тяжёлое, горячее даже через джинсы, и как у меня там становится горячо в ответ, и как намокают трусики, и что он, наверное, это чувствует через шов, и что я ничего не делаю, чтобы убрать ногу.
Первым делом я, конечно, посмотрела на двери. Кнопка блокировки была поднята. Метро за спиной.
Потом пробка тронулась.
— Газу, — сказал он и вынул руку. Сел ровно. Закурил снова. — Первая. Вторая. Не дёргай.
До конца урока он не сказал мне ни одного лишнего слова. Когда я парковалась у метро, он смотрел в свой телефон. Когда я выходила, сказал: «Четверг, семь», — и не поднял головы.
Я шла к метро, и у меня дрожали колени. Не левое, от сцепления. Оба.
В метро я встала в угол вагона, лицом к двери. Думала я не о Николаиче. Я думала о муже. О том, что сейчас приду домой, и он спросит, как урок, и я скажу «ноги», и он возьмёт мою ногу в руки и начнёт разминать икру. И будет трогать меня там, куда я пятнадцать минут назад позволила положить чужую руку, и не узнает.
От этой мысли я сжала бёдра, прямо в вагоне, и мне пришлось отвернуться к двери, потому что стало видно по лицу.
Дома всё было так, как я думала. «Ноги». Икра. Его руки. Я закрыла глаза и дала ему разминать, и ни разу не открыла, чтобы он не увидел.
В четверг он опять был разговорчивый, ругался на пешеходов, съел бутерброд с колбасой и сказал, что колбаса лучше сыра, пусть я её и беру. Про пробку и сиденье — ничего. Как будто не было.
Перед уроком, у метро, рядом с нами притормозила вторая учебная «гранта», и из опущенного окна высунулся парень лет тридцати, весёлый, в шапке с помпоном.
— Привет, красавица! Николаич, не ори на неё, она хорошая!
— Езжай давай, — сказал Николаич. — Шапку свою сними, клоун.
Парень засмеялся и уехал. Николаич проводил его машину взглядом и сплюнул в сугроб.
— Кто это? — спросила я.
— Дэн. Летом мотоциклы ведёт, зимой вот. У них в голове один ветер. — Он сел в машину и хлопнул дверью сильнее, чем нужно. — Ты ему не лыбься.
— Я не лыбилась.
— Лыбилась. Ну-ка поехали.
Минут через двадцать, в пробке у рынка, он вдруг сказал, не мне, а в лобовое:
— У меня жена к водителю маршрутки ушла. Давно. На сорок пятом ездил.
— Поэтому вы на маршрутки орёте?
— Я на всех ору, — сказал он. — На маршрутки громче.
Больше в тот вечер он про себя не говорил. Но главное про него я уже знала: жадный он не от жадности. Жадный он потому, что один раз у него уже увели.
А когда я парковалась у метро, он сказал, не глядя:
— Во вторник на площадку поедем. За гаражами. Задом парковаться.
— Хорошо, — сказала я.
Глава 8. Гаражи
В субботу муж прочитал мне главу, где у Нюты появился инструктор.
Он спросил за завтраком, можно ли, и я сказала «только не Николаича», и сказала про пузо второй раз, чтобы пузо у него закрепилось. Вечером он лёг головой мне на живот и читал с телефона. Инструктора он назвал Батей и
Бедная Аня