себе: полгода я читала мужа, не видя его лица над клавиатурой.
— Не опаздывай, девка, я не такси, — сказал голос из трубки, и я увидела, как у мужа дёрнулся угол рта.
У метро стояла белая «гранта» с шашкой. Николаич курил, опершись на крышу. Сухой, жилистый, в кожаной куртке нараспашку, ремень на последней дырке. Живота нет вовсе. Лицо обветренное, коричневое, будто его всю жизнь держали на ветру, и светлые, почти прозрачные глаза.
Пузо я мужу выдала сама, в тот же вечер, в прихожей, пока он разминал мне икру.
— Какой он? — спросил муж.
— Старый. Под пятьдесят. С пузом, прямо руль им подпирает, когда показывает. Курит в окно, даже когда я прошу не курить. Смешной.
Пузо успокаивает. Пузо смешное. Я почувствовала, как у него разжались пальцы на моей икре.
Он съел оба за первые десять минут, пока я училась трогаться. Трогаться у меня не получалось. Машина дёргалась и глохла, а он жевал и говорил с набитым ртом:
— Ты её душишь. Сцепление не душат. Ну-ка дай.
Он положил ладонь мне на левое колено, поверх джинсов, и надавил вниз. Ладонь была широкая, горячая, пахла сыром и табаком.
— Плавно. До упора. И держать. Не гладить, давить. Она тебе не кошка.
Я выжала. Он держал руку, пока я не отпустила сцепление, и машина поехала, и только тогда убрал. Сделал это так буднично, как поправляют зеркало.
На втором уроке ладонь лежала на колене дольше, а на светофоре у рынка он забыл её убрать. Горел красный. Я смотрела на светофор и чувствовала пальцы, пять горячих точек через джинсу.
Выйти можно было в любой момент. Двери не заблокированы. Метро в двухстах метрах. Я сидела и смотрела на красный.
— Зелёный, — сказал он. — Ну-ка поехали. Чего встала.
Рука осталась на колене. Я тронулась, не заглохнув, в первый раз за два урока.
— Во. — Он хлопнул меня по колену и убрал ладонь. — Можешь, когда не думаешь.
Он орал на всех. На маршрутку, которая меня подрезала: «Куда ты прёшь, баран, тут девка учится». На пешехода. На меня, когда я включила не тот поворотник: «Ну ты что, совсем? Лево где? Где лево, я тебя спрашиваю?» Орал он не зло, а быстро, между делом, и так же быстро переставал. Злости в нём не было. Было нетерпение: будто всё вокруг, машины, люди, я, двигались медленнее, чем ему нужно.
Однажды он спросил, глядя в окно:
— Замужем?
— Да.
— Давно?
— Не очень.
— Ну и сиди замужем. — Он показал на знак. — Газу. Тут сорок, а ты двадцать ползёшь.
Дома после второго урока я легла к мужу и положила его ладонь себе на колено. Показала, как Николаич показывает сцепление. Не гладить, давить.
Я положила его руку ровно туда, где час назад лежала другая. Муж этого не знал. Он думал, что я показываю педаль. Он сжал колено, и повёл ладонь выше, и я сказала ему, что это уже не сцепление, а это он придумывает.
Это была правда. Выше колена Николаич тогда ещё не поднимался.
Поднялся на третьем.
Мы стояли в пробке на выезде с рынка, машины сползались медленно, как сонные. Он курил в приоткрытое окно и молчал, что с ним бывало редко. Потом выкинул окурок, закрыл окно и опустил руку мне на бедро. Не на колено. Выше, на середину, где джинсы натянуты.
— Сиденье у тебя далеко, — сказал он. — До педалей тянешься. Ну-ка.
Неожиданное рабство.