не снимая фартука, ставит меня раком на мешки, как у меня под щекой хрустят зёрна, и не могла понять, что я чувствую. Злость. Ревность. Стыд за него. Мне было неловко за мужа, как бывает неловко, когда случайно слышишь из-за двери, как родной человек поёт в душе.
А потом я поняла, что сижу, сжав колени, и что между ними у меня горячо и мокро, и что халат подо мной промок.
Тело сообразило раньше меня. Я ещё думала, какими словами скажу ему утром, а рука уже лежала на бедре и не убиралась.
Я дочитала сцену одной рукой. Вторая была между ног. Сначала я просто прижимала ладонь, как прижимают ушиб. Потом развела пальцами половые губы и нашла клитор, он был набухший и скользкий, и я тёрла его медленно, пока бариста в тексте брал Нюту сзади и держал её за карандаш в волосах, как за ручку. Потом быстрее. Я перечитала абзац про зёрна три раза. На четвёртый я кончила, закусив рукав халата, чтобы не услышал, и долго сидела на краю ванны с ноутбуком на коленях, пока ноги не перестали дрожать.
Утром он увидел меня на кухне и спросил, почему у меня синяки под глазами.
— Не спала. Живот.
— Таблетку дать?
— Выпила уже.
— Может, полежишь сегодня?
— Полежу, — сказала я.
Он поцеловал меня в макушку и ушёл в магазин. Я смотрела из окна, как он переходит двор, и думала: это он написал, как меня ставят раком на мешки с кофе. А сейчас идёт за хлебом и молоком. И ничего ему не сказала.
Через неделю третьей главы на сайте не было. В списке шли первая, вторая и сразу четвёртая. Он её удалил. Думаю, испугался кофейни и дома с аркой. Я тогда почувствовала то, чего от себя не ждала: у меня отобрали. Как будто это было моё, а он забрал обратно.
За полгода я прочитала всё, что он выложил. В обед, в метро, в очереди к стоматологу. История браузера чистилась каждый вечер. Я читала комментарии. Там были «девка огонь» и «пусть шеф отдаст её всему отделу». Семь тысяч человек обсуждали, как её лучше разложить.
Меня не обсуждал никто.
Ревновала я не к Самойлову, не к Гене с Тохой, не к клиенту из сауны. Их не существует. Ревновала я к Нюте. Нюте доставались его ночи. Нюта получала слова, которых он мне не говорил, потому что мне их говорить стыдно, а ей можно. Нюта ничего не боялась, ни разу не сказала «соседи». У Нюты не бывает насморка, месячных и отчёта к пятнице.
В октябре я спросила его, зачем он сидит ночами.
— Халтура, — сказал он. — Сметы для одних ребят. Платят наличкой.
— Много?
— Нормально.
— Хорошо, — сказала я.
Наличных за полгода в доме не прибавилось ни рубля. Я не спросила ни разу. Мне нравилось, что враньё у нас теперь одно на двоих, только знаю об этом я одна.
Я даже завела себе привычку: после каждой главы шла к нему, туда, где он сидел за ноутбуком, и садилась на колени. Он закрывал крышку и целовал меня, и я чувствовала, что у него стоит, и знала, на кого.
В ноябре, через день после пятой главы, где Самойлов берёт Нюту в зад на столе в переговорной, муж в постели осторожно провёл пальцем у меня между ягодиц и спросил:
— А ты бы хотела... так?
— Нет, — сказала я.
— Совсем?
— Совсем.
Он убрал руку и извинился. А я хотела. Лежала и хотела так, что сводило живот, и говорила «нет», потому что вчера это было у Нюты. Второй после Нюты
В гостях у жирной садистки или продолжение секс-экзекуции.