голову, как смотрит на макет, где что-то не так, а она ещё не нашла что.
— Тебе нравится, что кто-то знает, — сказала она.
— Нет.
— Тебе нравится, что ты не знаешь, кто.
Я не ответил. Она убрала мою руку, запахнула полотенце и ушла сушить волосы. Фен гудел двадцать минут. Я сидел над комментарием и не отвечал.
«Мимо_шёл» больше не писал. Ни через день, ни через неделю. Я проверял каждую ночь. Открывал его профиль: зарегистрирован в тот же вечер, в 21:09, ни одного рассказа, ни одного другого комментария, аватарки нет. Один комментарий за всю жизнь. Под моей дачей. Про шрам моей жены.
Я не спал нормально неделю. Ложился, закрывал глаза и видел не Нюту и не Гену с Тохой, а человека без лица, от которого у меня были только строчные буквы и ни одной запятой. Он читает мою дачу. Он знает, где у Аси шрам. Он пишет «изнутри» и не ставит в конце точку, потому что ему незачем, он и так знает, что прав.
И у меня вставал, каждую ночь, от него. Я лежал рядом с Асей, спиной к ней, и не трогал себя, и не мог уснуть до трёх.
Одиннадцатую главу я писал так, будто извинялся. Нюта в ней ничего не делала. Муж Нюты впервые в цикле получил сцену: он стоял у окна, смотрел на пустой двор и считал, сколько раз за месяц жена приходила позже девяти. Читатели в комментариях заскучали: «автор, а где секс», «куда Батя делся». Эту главу она читать не стала. Я предложил, она сказала «потом» и не взяла.
Поздно она больше не приходила. Николаич звонил, орал в трубку своё «ну-ка», экзамен ей поставили на середину мая.
Разговор случился в начале апреля, в субботу, ночью. Мы лежали без света, окно было приоткрыто, и с улицы пахло мокрым асфальтом и первым теплом. Ася лежала на спине, я на боку, лицом к ней, и водил пальцем по её животу вверх и вниз, от пупка до рёбер.
— Спи, — сказала она.
— Не могу.
— Опять твой «Мимо шёл»?
— Нет. — Я остановил палец у неё под грудью. — Ась. Я тебе должен сказать одну вещь. Про «Нюту». Настоящую.
— Говори.
— Я не про Нюту это пишу. Ты знаешь.
— Знаю.
— Я бы хотел... — Слова были тяжёлые и не лезли в рот, как в той игре, где говоришь с орехами за щекой. — Я бы хотел, чтобы это было правдой. Хоть раз. Не сауна, не двое. Просто чтобы ты пришла домой. И поставила чайник. И не сказала мне ни слова. А я бы догадывался и не мог проверить.
Я услышал, как у меня колотится сердце: в ухе, прижатом к подушке. Она не двигалась. За окном проехала машина, свет от фар прошёл по потолку справа налево и погас.
— Хорошо, — сказала Ася.
Я приподнялся на локте.
— Что «хорошо»?
— Ты сказал: хотел бы. — Она повернула ко мне голову, и я увидел в темноте блеск её глаз. — Я сказала: хорошо.
— Это ответ?
— Это то, что я сказала.
Я лежал, опираясь на локоть, и не знал, на что она согласилась. На то, что я хотел бы? На то, чтобы было? На то, чтобы я не знал? Каждое из трёх годилось, и от каждого у меня под ребром становилось пусто и горячо.
Она накрыла своей рукой мою, лежавшую у неё на рёбрах, и повела вниз, по животу, между ног и дальше, назад, между ягодиц, и остановила мой палец там, на тугом сжатом входе.
Нарциссизм