Своего инструктора я назвал Батей и сделал огромным, лысым и молчаливым, чтобы он ни в чём не был похож на хриплый голос из трубки. Взял у Николаича одно: бутерброды. Батя съедал Нютины бутерброды на каждом уроке, молча, не спрашивая.
Прочитал я ей это в субботу вечером, лёжа головой у неё на животе, так что слышал, как у неё урчит внутри.
«Батя велел свернуть за склады и заглушить. Нюта заглушила. Он доел её бутерброд, вытер пальцы о штаны и положил ладонь ей между ног, прямо на джинсы, и сжал.
— Сцепление ты душишь, — сказал он. — А тут что? Тоже душишь?
Он расстегнул ей джинсы одной рукой и залез под трусики. Два пальца вошли в неё легко, она была мокрая с самого рынка. Нюта вцепилась в руль. Батя двигал пальцами медленно, большим давил на клитор и смотрел не на неё, а в лобовое, на склады, будто следил за дорогой.
— Сегодня зачёт, — сказал он и достал телефон. — Вован, подъезжай к складам. Примешь зачёт у девки».
— Нет, — сказала Ася.
Я поднял голову с её живота.
— Что нет?
— Он бы не стал звать другого. — Она смотрела в потолок. — Он жадный.
— Кто?
— Твой Батя. Ты же сам его жадным написал. Бутерброды таскает. Такой, кто чужие бутерброды жрёт, своё не отдаёт. — Она перевела на меня глаза. — Он бы сам. И никому не сказал.
Я лежал у неё на животе и чувствовал, как внутри у неё всё спокойно, ровно, никакого урчания. Ася была права. Я знал, что она права, ещё до того, как дочитал фразу про Вована, и дописал её только потому, что читатели ждали двоих.
— Хорошо, — сказал я. — Перепишу.
— «Хорошо» говорю я. Придумай своё. — Она потрепала меня по волосам.
В четверг она не пришла к девяти.
В половине десятого я написал ей: «ты где?» Сообщение повисело непрочитанным двадцать минут. Я стоял у окна на кухне и смотрел вниз, на фонарь, под которым в девятой главе Лёнька парковался, хотя у нашего подъезда никто никогда не парковался, там знак. Внизу было пусто.
В девять пятьдесят две пришло: «пробки. едем».
Пришла она в десять минут одиннадцатого. Открыла своим ключом, не позвонив, и я вышел в прихожую.
— Не подходи, — сказала Ася из-за двери. — Я вся прокуренная. Он смолил всю дорогу, окно не открывал, у него печка сломалась.
Она прошла мимо меня в ванную, не разуваясь, прямо в сапогах по коридору, и закрыла дверь. Зашумела вода. Пуховик остался висеть на вешалке, и я постоял рядом, прежде чем нагнуться к воротнику. Пахло сигаретами, сыростью и её духами. Больше ничем. Я не знал, чем ещё должно пахнуть, и отошёл.
Из ванной она вышла через двадцать минут, в полотенце на голове, в моей футболке, и сразу легла. Я лёг рядом, и она перевернулась ко мне, холодная после воды, с мокрыми прядями из-под полотенца, и укусила меня за плечо. Не играя. Больно.
— Ась.
— Молчи.
Она стянула полотенце с головы, бросила на пол и встала на четвереньки поверх одеяла.
— Сзади. И не нежно.
Я встал позади неё на колени. Член стоял уже с укуса. Она прогнула спину, опустила грудь и лицо в подушку, и я увидел, что она мокрая, губы раскрыты и блестят в свете из коридора, и что это не вода из душа. Я схватил её за бёдра и вошёл одним толчком, до упора. Она охнула в подушку и тут же сама подалась назад, на меня, сильно, так что я едва удержался
Прочти и подумай