любит, — сказала она. — С Самойловым. Ты написал, что ей больно, а потом не больно. А мы ни разу.
— Ты же не хотела. Ты говорила...
— Я говорила в прошлом году. — Она перевернулась на живот и подтянула под себя подушку. — В тумбочке, в нижнем ящике. Там крем, который из аптеки, в синем тюбике.
Тюбик лежал там, где она сказала, запечатанный. Я не помнил, чтобы его покупали. Я выдавил крем на пальцы, и он был холодный, и она вздрогнула, когда я коснулся её.
— Медленно, — сказала она в подушку. — Сначала пальцем.
Я вводил палец по фаланге. Мышца сжималась, выталкивала, потом отпускала, и я ждал, пока отпустит, и продвигался дальше. Второй рукой я нашёл снизу её клитор и тёр его медленно, в том же темпе, в каком двигал палец. Она дышала ртом. Через минуту сама подала таз назад, глубже на палец.
— Второй, — сказала она.
Со вторым было туже. Она зашипела и сжала подушку, и я замер, и она не сказала «стой». Она сказала «дальше», и я растягивал её двумя пальцами, разводя их внутри, пока вход не стал мягче и горячее, и пока её клитор под моими пальцами не набух так, что она вздрагивала от каждого касания.
— Давай, — сказала она.
Я встал на колени позади неё, раздвинул ей ягодицы и приставил головку к блестящему от крема входу. Надавил. Мышца не пускала. Я надавил сильнее, и она выдохнула долго, всем телом, и головка прошла, туго, до края, и её сжало вокруг так, что я замер, боясь кончить сразу.
— Больно? — спросил я.
— Больно. Не выходи.
Я не выходил. Был внутри одной головкой и держал её за бёдра, и чувствовал, как её трясёт мелко, и как постепенно хватка на члене становится не удушающей, а просто очень тесной. Она потянулась рукой назад, нашла мою ладонь у себя на бедре и сжала.
— Теперь медленно.
Я вдавливал член в неё по сантиметру. Внутри было горячо и гладко, совсем не так, как в пизде: без складок, ровный тугой жар, который обхватывал весь ствол сразу. Когда я вошёл до конца и прижался лобком к её ягодицам, Ася сказала в подушку тихое, растянутое «ох» и сама сунула руку под себя, к клитору.
Я начал двигаться. Коротко, на пару сантиметров, назад и вперёд. Она тёрла себя быстро, я чувствовал движение её руки через её тело, и с каждым моим толчком она сжималась на члене, отпускала, сжималась. Потом она подняла голову от подушки и сказала хрипло:
— Сильнее.
Я стал двигаться сильнее. Выходил почти до головки и вдавливал обратно, и её попка расходилась под моими руками, а крем хлюпал, и кровать поскрипывала в темноте, и она больше не говорила ничего, только дышала на каждом толчке в голос, «ах, ах», коротко, как на ступеньках.
Кончила она раньше меня. Уронила голову в подушку и закричала в неё, глухо, и её сжатия на моём члене были такими сильными, что мне стало больно, а потом я кончил, вдавившись до конца и не двигаясь, и сперма выплёскивалась в неё горячо и долго, и я слышал своё дыхание и её, одно на двоих.
Когда я вышел, она охнула и перевернулась на бок. Я лёг рядом. Из неё текло на простыню, и она нащупала рукой свою футболку на полу и подложила под себя, не открывая глаз.
— Нюте нравилось? — спросила она.
— Ты мне скажи.
— Мне понравилось, — сказала она. — А Нюта пусть сама.
Как Маринка к соревнованиям по зимнему плаванию готовилась