её ноги не начали дрожать, и она не кончила ему в рот — тихо, почти беззвучно, лишь содрогаясь всем телом. Он чувствовал, как её соки смешиваются с потом, капают на простыни, и пил их, глотая, запивая вкус её беременности.
Шон часто присоединялся к этим ритуалам. Он садился у её ног и массировал ступни — сильно, глубоко, продавливая подушечки пальцев, свод стопы, пятку. Затем его пальцы поднимались выше: к щиколоткам, икрам, коленям. Синди раскидывалась на постели, и Шон, не спрашивая разрешения, разводил пальцами её половые губы и начинал дразнить клитор — сначала подушечкой большого пальца, потом костяшкой, а потом одним движением вводил сразу три пальца во влагалище, растирая его изнутри. Он держал этот ритм, пока она не начинала выгибаться дугой, а её живот не подскакивал при каждом спазме. Оскар стоял рядом, наблюдал, как его женщину ласкает другой мужчина, и в этом не было ревности — только жадное напряжение, предвкушение общей ночи.
Гейл не ревновала. Наоборот, она вплеталась в эти сцены естественно, как солнечный свет, просачивающийся сквозь щели в стенах. Вечерами они все вместе лежали в огромной постели, сбившись в узел из рук и ног, и Гейл учила Синди готовить грудь к кормлению. Она приникала губами к соску дочери, втягивала его, проводила языком по ареоле, прикусывала — так, чтобы молозиво начинало выделяться. Синди закидывала голову, и её груди, тяжёлые, налитые, покачивались в ритме дыхания. Гейл сжимала их двумя руками, сводила вместе, заставляя соски соприкасаться, и её язык облизывал обе вершины сразу. Мужчмны сидели в креслах у окна, и их члены торчали из ширинок, набухшие, влажные, а ладони сжимали стволы в медленном, мучительном темпе.
— Смотрите, — шептала Гейл, не отрываясь от груди Синди, — как её тело готовится давать жизнь. Ваше семя уже внутри неё. Теперь учитесь ждать.
Но ждать долго не удавалось. В какой-то момент Оскар не выдерживал: он подходил к кровати, отстранял Гейл плечом, и вставал между разведённых бёдер Синди. Он входил в неё медленно, чтобы не потревожить живот, но глубоко, до самого дна. Синди обхватывала его ногами, сжимала его плечи, и он двигался в ней плавно, покачиваясь, как лодка на воде. Гейл опускалась на четвереньки рядом, и Шон или Бак входили в неё сзади, лёгкими, длинными толчками. Пары двигались в унисон, и комната наполнялась влажными звуками, запахом разгорячённых тел, сбивчивым дыханием.
Синди кончала первой — от его толчков, от вида матери на четвереньках, от всего этого переплетения плоти. Её крик был низким, горловым, почти звериным.
Так текли недели. Синди расцветала: её кожа сияла, волосы стали гуще, движения — плавными, кошачьими. Она смеялась чаще, и смех её теперь звенел, как стеклянный колокольчик. Мужчины смотрели на неё с порога дома, когда она шла по двору с полными вёдрами воды, и её соски покачивались, живот колыхался, а ягодицы сжимались при каждом шаге.
— Она наша, — тихо сказал Гейл однажды вечером, глядя, как Синди идёт к пруду искупаться. — И каждый ребёнок, который родится, станет нашим. Мы — племя, парень. И это не плохо.
Оскар промолчал. Он сидел на крыльце и смотрел на неё, удаляющуюся в сумерки. Он знал: она права. Здесь не было собственников. Здесь было тело, земля, животные и общая кровь, текущая между ними всеми.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Роды начались ранней весной. Синди кричала в спальне, и её крики разносились по всему ранчо — громкие, звериные, полные боли и ярости. Бак и Шон ходили под окнами, нервно куря, не смея войти. В комнате был также коновал — старый седой мужчина, который
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)