собственный запах переменился. От него пахло так же, как от всех в Глейдсе: звериным мускусом пота, терпкой спермой, влагалищными соками, парным молоком. Этот дух въелся в поры, в волосы, в ткань рубашек. Шон стал ему ближайшим другом. Они вдвоём объезжали молодых кобыл, голышом плавали в пруду среди кипарисов, лёжа на тёплых валунах, делились подробными фантазиями о Синди, и их члены твердели синхронно, едва речь заходила о том, как она стонет в момент наивысшего наслаждения.
Синди ощутила перемену первой. Её груди набухли — не так, как бывало от ласк, а иначе, глубже, болезненно-чувствительно до слёз. Тёмные ореолы раздались вширь, соски отвердели и потемнели, стали почти коричневыми. По утрам её тошнило, и она теперь жадно, по-звериному обнюхивала еду, прежде чем поднести ко рту: запах копчёного мяса вызывал слюноотделение, запах яиц — рвоту. Гейл, оглядев её однажды утром, лишь улыбнулась — понимающе, медленно.
— Ты понесла, дочка, — сказала она, и её ладонь легла на ещё почти плоский живот Синди. — Я сразу поняла. Изменился запах - теперь ты пахнешь сладко.
Синди лежала на смятых простынях, обнажённая, с широко разведёнными ногами. Одна рука покоилась на животе — поглаживала, надавливала, словно пытаясь нащупать крошечную жизнь внутри. Она смотрела на стоящего в дверях Оскара, и в её глазах разгоралось торжество.
— Ты сделал это, — произнесла она, не зная, кто именно подарил ей ребёнка — Оскар, Шон или Бак, — но выбирая его отцом ребенка прямо сейчас. — Ты сделал меня беременной.
Грудь Оскара сдавило. Не страх — восторг и гордость, смешанные в один тугой узел. Он опустился перед кроватью на колени, взял её руку, ощутил жар влажных пальцев.
— Выходи за меня, — сказал он.
Синди помолчала, глядя на него сверху вниз. Потом кивнула — так же медленно, с сытой, ленивой улыбкой, от которой у него сладко заныло в паху.
— Я согласна. Но мы остаёмся здесь. В Глейдсе. Никакой школы, никакой прошлой жизни. Ты понимаешь?
— Понимаю.
Беременность превратила Синди. Её тело перестраивалось с каждым днём, и с каждым днём желание становилось глубже, первобытнее, ненасытнее. Гормоны не просто перестраивали — они переплавляли её изнутри: каждая клетка требовала прикосновений, и мужчины ранчо — Бак, Шон и сам Оскар — по очереди ублажали её, но лишь когда она позволяла. В этом заключалась новая игра: теперь она была не просто самкой, а матерью-носительницей, окружённой всеобщим поклонением.
Оскар сделался её оруженосцем. Вечерами он купал её в большой деревянной ванне, куда Гейл добавляла липовый настой и лепестки цветов. Синди откидывалась на бортик, закрывала глаза, пока он растирал ей спину, плечи, налившиеся груди. Затем он брал разогретое масло — оливковое, смешанное с эфирами — и начинал втирать его в растущий живот, круговыми движениями, от пупка к бокам. Её кожа под его ладонями натягивалась, теплела, и иногда он чувствовал, как под его пальцами шевелится плод — маленький, ещё неясный, но уже живой толчок. Синди приоткрывала рот, выдыхала низкий, гортанный стон, и её бедра слегка раздвигались, приглашая его ниже.
— Вылижи меня, — прошептала она однажды, после такой ванны. — Я хочу чувствовать, как твой язык достаёт до самого дна. Покажи, что я жива. Подведи меня к краю и оставь там на секунду.
Оскар опустился на колени между её ног. Её запах переменился: стал глубже, слаще, с оттенком дрожжей и тёплого молока. Он провёл языком от ануса до клитора — медленно, нажимая, вдавливаясь в каждую складку, пока она не вздрогнула и не застонала, хватая его за волосы. Он работал ртом долго, не торопясь, пока
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)