Оскар был рядом. Он держал руку Синди, сжимал её до побелевших костяшек, вытирал пот с её лба тряпкой, намоченной в холодной воде. Она тужилась, выгибалась дугой, из неё текли воды и кровь, и он никогда не чувствовал себя таким беспомощным — и таким нужным одновременно.
— Ещё раз, — командовала Гейл голосом твёрдым и спокойным. — Давай, дочка, ты можешь. Ты сильная.
Синди закричала — низко, хрипло, стиснула его руку — и в следующий миг коновал поднял на руки маленькое, скользкое, закричавшее тельце.
— Девочка, — сказал он.
Оскар смотрел на ребёнка — на мокрые, сплющенные волосики, на губки, уже ищущие грудь, — и слёзы текли по его лицу сами собой. Синди, измождённая, бледная, но сияющая, протянула руки. Ей положили дочку на грудь, и девочка сразу нашла сосок, причмокивая, припала к нему, начав жадно сосать.
— Ты будешь самой счастливой, — прошептала Синди, глядя на младенца, и слёзы капали на головку дочки. — Клянусь.
Оскар наклонился, поцеловал её в мокрый лоб, и они плакали вместе — втроём: он, Синди и маленькая девочка, жадно сосущая материнское молоко.
На третий день после родов груди Синди налились до невероятных размеров, молоко все пребывало и пребывалою. Они стали двумя твёрдыми, тугими сферами — каждая с голову новорождённого, — пронизанными голубыми венами, и из каждого соска постоянно подтекало молоко. Оскар не мог отвести от них взгляд. Запах — сладкий, парной, чуть травянистый — смешивался с привычным мускусным ароматом её тела, и это сводило его с ума.
Она лежала на боку, кормя дочку из левой груди. Молоко текло по подбородку младенца, капало на простыню. Оскар пристроился сзади. Он вошёл в неё медленно, сдерживая дыхание. Её влагалище пока еще было не готво после родов, но задница обхватило его член с мягкой силой — горячее нутро, тесное, живое. Синди застонала, не выпуская младенца из рук, и подалась бёдрами навстречу. Оскар начал раскачиваться в ней, и каждое движение сопровождалось влажным, сочным звуком — её тело казалось из всех отверстий по любому поводу готово было выделять смазу и это лишь усиливало ощущения.
Свободной рукой он обхватил её правую грудь — тугую, горячую, налитую молоком. Сосок был твёрдым, вытянутым, и как только он сжал ареолу пальцами, струйка молока брызнула в стороны. Он слизнул молоко с ее тела — теплое, сладкое, чуть маслянистое — и застонал. Этот вкус, этот запах, эта женщина — всё смешалось в единый поток чистого вожделения.
— Соси, — прошептала Синди, после кормления запрокидывая голову и подставляя ему груди. — Выпей меня.
Оскар припал ртом к соску и начал жадно сосать. Молоко текло ему в горло густыми, тёплыми порциями, и он глотал его с той же жадностью, с какой когда-то глотал её соки. Он лежал на ней сверху и вбивался в неё — теперь уже глубже, быстрее, с каждым толчком погружаясь до самого дна. Синди вторила ему, вращая бёдрами, сжимая его член мышцами изнутри.
Она вскрикнула и тут же начала кончать: тело её забилось в судорогах, мышцы влагалища вытались тоже найти член и волнами исходились в судорогах, пока задница выдаивала его член, а из грудей хлынуло молоко — не капли, а целые струи, обрызгавшие ему грудь, живот и лицо. Оскар почувствовал, как его собственное семя поднимается из яичек, и с глухим стоном извергся в неё — глубоко, наполняя её вглубь.
Они замерли в таком положении на несколько секунд, тяжело дыша. Синди смотрела на него мокрыми от слёз и пота глазами; по её щекам тоже текло
Дочь обожает лошадей (Главы 1 - 13)