развернулась, подставив залу свой зад, — и тут же раздалась ещё более яростная канонада щелчков. В детстве мне рассказывали, что индейцы не любили фотографироваться, потому что верили, будто камера крадёт у них душу. С каждым снимком меня не покидало чувство, что частица меня утекает и попадает под чей-то чужой контроль.
— Можете повернуть к нам голову?
Я сглотнула и обернулась к залу через плечо, и уже без подсказки заставила себя улыбнуться. Зеваки позади фотографов громко переговаривались — я старалась не думать о том, что изрядная доля этих разговоров наверняка обо мне.
— А теперь пусть она обопрётся о стену лицом к нам. Может, пусть проведёт рукой по волосам.
Я уже ловила себя на том, что выполняю их просьбы помимо воли. Будто на автопилоте, что ли. Я подошла к стене и привалилась к ней спиной. Голый зад на холодной стене — до жути неестественное, чужое ощущение. Я сдвинула колени вместе и провела дрожащей рукой по волосам под щёлканье и вспышки.
— Проведите рукой ещё разок, — и я повиновалась. — А можете расставить ноги пошире — ну, сантиметров на тридцать? Так лучше видны мышцы бёдер. И снова проведите рукой.
Кейси снова кивнула — и с огромным колебанием я расставила ноги на ширину плеч. О господи, я чувствую, как там, внизу, снова становится влажно. Чёрт. Ещё больше щелчков. Я огляделась — может, в поисках спасения, — но знала, что спасения нет. Зато заметила здоровенного мужика, который стоял позади людей с камерами и держал видеокамеру. Им что, ещё и разрешили снимать меня на видео — для личного пользования? Господи, это просто нечестно.
— А теперь снова повернитесь к нам спиной, обопритесь о стену.
Ясно, ещё кадры моей задницы. Я опять подчинилась — и теперь, когда я опиралась о стену, моя попа невольно оттопыривалась. До чего же это унизительно, но если бы соски могли говорить, они бы сказали, что мне это льстит. К щелчкам камер добавился ещё и чей-то свист. Тут даже те, кто до сих пор не обращал на меня внимания, обернулись посмотреть, что я вытворяю. Такого внимания я не получала — и не хотела получать — ни разу в жизни. Щелчки камер звучали почти оглушительно. Каждый устремлённый на мой голый зад взгляд я чувствовала кожей — и от этого становилось ещё стыднее и ещё... волнительнее.
— А можно она попрыгает? — спросила одна из немногих женщин с камерой, вызвав нервные смешки в толпе.
— Да, пусть попрыгает, — подхватил один из фотографов-мужчин. — Это же ничего непристойного, верно?
— Не вижу причин отказывать, — ответила Кейси группе. — Давай, — обратилась она ко мне, — попрыгай.
Кажется, она обещала, что постарается облегчить мне жизнь? Если я начну прыгать — всё, что на мне может трястись, будет трястись. О господи, не верится, что я это сделаю. Я отошла от стены, глубоко вдохнула и начала прыгать. Каждое лицо в этом ресторане было обращено прямо на меня. Каждый толчок отдавался в моём натянутом как струна, возбуждённом теле — ощущение одновременно неприятное и при этом приятное. С каждым приземлением это чувство росло. Кто-нибудь заметил? По меньшей мере треть лиц передо мной скрывались за камерами — и все эти камеры щёлкали без остановки. Я старалась не думать о том, как, должно быть, смотрятся мои возбуждённые груди, подпрыгивающие вверх-вниз в такт прыжкам.
— А теперь повернитесь, пока прыгаете.
Я стала поворачиваться вправо с каждым прыжком, пока опять не оказалась лицом к стене. От этого упражнения сердце забилось быстрее, я чувствовала, как вскипает
Моя работа