Пусть видит, кто здесь хозяин. А дрочить он будет дома, когда останется один. Если вообще сможет потом стоять.
Наташа вытащила член изо рта, чтобы сделать вдох. Слюна тянулась тонкой ниточкой от её губ к головке Витька. Она выглядела растерзанной, красивой в своем падении. Её грудь ходила ходуном, соски были твердыми, как камни.
— Дим... — прошептала она, и в её голосе была такая смесь мольбы и похоти, что у Димы подкосились ноги. — Посмотри... Посмотри, какой он большой. Он входит так глубоко... Мне больно... но мне нравится...
Она снова взяла его в рот, уже увереннее, уже с большим энтузиазмом. Витек застонал, его пальцы сильнее впились в её волосы, контролируя ритм.
Дима сидел, парализованный. Его рука горела там, где её пнул Лёха. Он чувствовал себя голым, хотя был одет. Он чувствовал себя меньшим, чем насекомое. Но его член болел, натягивая ткань шорт до предела, требуя внимания, которого он не смел себе дать. Он был заперт в собственной голове, в клетке из стыда и возбуждения, и единственное, что он мог делать — это смотреть. Смотреть, как его жизнь, его брак, его достоинство исчезают в чужом рту, под чужими руками, на глазах у чужих людей.
Лёха усмехнулся, заметив, как Дима сжал кулаки, пытаясь справиться с собой.
— Смотри внимательно, старик, — тихо сказал он, наклоняясь к самому уху Димы. — Запоминай каждый звук. Каждое движение. Потому что завтра, когда ты проснешься рядом с ней, ты будешь знать, что она принадлежит нам. Что её рот, её тело, её стоны — всё это наше. А ты... ты просто мебель.
И Дима понял, что Лёха прав. Он был просто мебелью. Фоном для их удовольствия. И самое страшное было в том, что он не мог перестать смотреть.
Лёха отошел, оставив Диму дрожать на песке. Но эта дрожь была уже не от страха. Она была от осознания.
Слова молодого бандита о том, что Дима — просто мебель, просто фон, ударили не в гордость, а в самую глубь его подсознания, туда, где он годами прятал свой самый постыдный секрет. Дима смотрел на Наташу, которая с жадностью, с каким-то животным усердием обслуживала Витька, и вдруг понял: он не хочет спасать её. Он не хочет бежать.
В голове всплыли картинки. Бессонные ночи, когда дом спал, а он, приглушив свет монитора, открывал вкладки с видео. «Cuckold». «Humiliation». «Wife sharing». Он смотрел, как чужие мужчины берут жен других мужчин, как те плачут, как их унижают, и как эти жены кончают от этого сильнее, чем от ласк любимых супругов. Он дрочил на это. Быстро, яростно, стыдливо вытирая руки салфетками, чтобы не осталось следов греха. Он мечтал об этом. Мечтал увидеть свою гордую, неприступную Наташу сломленной, использованной, превращенной в общую шлюху. Он мечтал быть тем самым никчемным мужем, который сидит в углу и смотрит, понимая своё полное бессилие.
И теперь этот сон стал реальностью.
Ему не нужно было воображать. Ему не нужно было закрывать глаза. Всё происходило здесь и сейчас. И то, что он чувствовал сейчас — этот коктейль из разрушительного стыда и всепоглощающего возбуждения — было самым сильным ощущением в его жизни. Он был кукловодом собственной трагедии. Он получил именно то, о чем молил в темноте своих фантазий.
— Хватит, — хрипло сказал Витек.
Он резко вытащил член изо рта Наташи. Раздался громкий, влажный хлопок, когда головка выскользнула из её губ. Наташа закашлялась, слезы текли по её щекам, смешиваясь со слюной, которая капала на песок. Её губы были красными, опухшими, блестящими. Она выглядела растерзанной, но счастливой.
Новый год встречать можно и так