бормочет на песке что-то невнятное. Аура непобедимости, что годами окутывала его, рассеялась, как дым.
Затем, один за другим, не сговариваясь, они начали расходиться. Как стая испуганных шакалов, потупив взгляды, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Ни друг с другом, ни с поверженным вождём. Каждый был сам за себя.
Кто-то, проходя мимо, сдавленно выругался. Другой, коренастый парень в рваной куртке, с силой плюнул в сторону лежащего Димона. Жёлтый комок слюны угодил в песок в полуметре от его головы. Не попал, но символический смысл был яснее любого прямого попадания.
— Пацаны не извиняются... — прошипел он, обращаясь к своему товарищу, но громко, чтобы слышали остальные. — Никогда. Не знаю, что этот ублюдок ему нашептал, но я бы... я бы сдох, но не извинился. Слабак. Конченный слабак.
И даже Макс со Стасом не сделали ни шага, чтобы помочь своему недавнему лидеру подняться, перевязать раны и оттащить в сторону. Они стояли в стороне и смотрели, как расходятся остальные, и не двигались.
Димон был не просто побеждён. Он был «зашкварен». На него легло самое страшное в их мире клеймо, которое уже невозможно было смыть. Клеймо публичного унижения и слабости. Подходить к нему теперь значило разделить с ним это клеймо, стать изгоем.
Бездействие его ближайших сподвижников поставили окончательную точку. Авторитет Димона, так тщательно выстроенный на грубой силе и иллюзии безнаказанности, был уничтожен и предан анафеме прямо на этом пляже, где когда-то началось его восхождение. Здесь же оно и завершилось.
Он остался лежать один, на сыром песке, с клеймом публичного извинения на устах и тем страшным знанием, которое Саня оставил ему в наследство. Шёпотом, что сломал его сильнее любых кулаков.
Его царству, его эпохе страха, пришёл бесславный и окончательный конец. Вокруг не осталось никого. Лишь наступающие сумерки, равнодушный шёпот океана и горечь абсолютного поражения, прожигающего душу.
****
Сосновый лес поглотил их и окутал приятной прохладой. Саня нёс мать на руках, как самое хрупкое и драгоценное сокровище в мире. Она прижималась к его окровавленной груди, и её горячие слёзы медленно капали на его кожу, символически смывая её прошлое.
— Как ты вырос, сынок... — сказала она слабым шёпотом, доносящимся из глубины наброшенной на неё толстовки. — Прости меня... Я такая плохая мать... Я всё испортила... Я... я снова позволила...
— Молчи, — сказал он мягко, но не оставляя места для возражений. Его шаги по лесной подстилке были уверенными и несокрушимыми. — Ты не имеешь права так говорить. Никогда. Ты лучшая мать на свете. Ты родила меня, ты растила одна, ты отдавала мне последнее. Я люблю тебя. И всегда буду любить. Ничто и никогда этого не изменит. Ни один урод в этом мире.
Он почувствовал, как её беззащитное тело содрогнулось в его руках от нового, глубокого приступа рыданий. Но теперь это были слёзы облегчения.
— Слушай меня внимательно, — продолжил Саня, с незнакомыми ей оттенками твёрдой, сыновьей заботы. Он смотрел вперёд, на уходящую в сумрак леса тропу, словно прокладывая маршрут в их общее будущее.
— Всё, что было, кончено. Навсегда. Мы уезжаем. Я уже всё обдумал. В другой город, большой, где никто не тыкает пальцем и не шепчется за спиной. Где мы просто Анжелика и Александр. Мать и сын.
Она затихла в его руках, вслушиваясь в каждое слово.
— Я найду тебе лучших врачей, — сказал он, и по его голосу было видно, что он уже давно всё решил. — Не тех, что выписывают таблетки от грусти. А тех, кто действительно понимает, что такое травма, насилие и посттравматический синдром. Лучших
Трах в попку