самом себе, в той глубине, куда не мог дотянуться никто. Бой ещё не был окончен. Он только что начался по-настоящему.
Собрав последние, самые глубинные силы, вытащенные со дна его воли, Саня чуть присел, сместив центр тяжести, и резко, с чудовищной силой, от которой хрустнули его собственные рёбра, ударил локтем назад. Коротко и точно, как молоток, в пах Димона.
Раздался нечеловеческий, раздирающий глотку вопль, больше похожий на визг. Железная хватка, сковывавшая его шею, мгновенно ослабла. И как только руки Димона чуть разжались на его шее, Саня тут же с силой откинул голову назад, затылком впечатавшись в нос Димона, разбивая его до крови.
Димон, скрючившись пополам от невыносимой боли, отполз, захлёбываясь рвотными позывами. Его тело билось в конвульсиях на песке.
Саня, высвободившись, сделал глубокий вдох. Воздух раскаленными иглами ворвался в его пережатые лёгкие. И из его груди, из самой глубины истерзанной души, вырвался рёв.
Первобытный, полный накопленной за год унижений, ярости. Он не видел ничего, кроме расплывчатой фигуры врага, затянутой рыжей пеленой. Но это было не важно.
Саня обрушился на Димона градом ударов. Тот, корчась на песке, инстинктивно пытался прикрыть голову и пах. Удары сыпались без счёта. Это был уже не бой. Это была казнь. Слепой и яростный самосуд.
Колени, локти, хаммерфисты. Всё слилось в один непрерывный ливень из свинца и ярости. Костяшки кулаков превращались в кровавое, лишённое кожи месиво, но он не чувствовал этой боли. Она тонула в море адреналина и ненависти.
Каждый удар был словно выбиваемым на камне словом в его кровавой, обвинительной речи. Хруст хрящей и приглушённые звуки ударов по мягким тканям сливались в жуткую симфонию.
«It's your final masquerade...» — пел Честер, и казалось, что это поют о Димоне, о его падении, и конце его власти и маскарада.
Из толпы Димона, что секунду назад жаждала зрелища, ринулись несколько одурманенных алкоголем фигур, чтобы оттащить своего поверженного вожака.
Но Саня, почуяв движение, резко обернулся. Он издал животный, идущий из самой глотки рык, и в его налитых кровью глазах пылал такой дикий огонь абсолютной ярости, что нападавшие застыли на месте, парализованные страхом.
— Стоять! — заорал он, и этот звук, похожий на шипение раскалённого металла, нёс в себе такую неоспоримую власть хищника, защищающего свою добычу, что никто не посмел сделать ни шага. Они отступили и попятились назад, в безопасную толпу.
— Саня! Всё, братан! Ты победил! Хватит, он уже кончен! — кричал ему Руслан, его голос пробивался сквозь гул толпы.
— Остановись, сынок! Довольно! — гремел бас Глебыча, в котором слышалась не только команда, но и отцовская тревога.
Но он уже не слышал их. Он был в другом измерении, где существовали только он и эта груда окровавленного мяса под ним, олицетворявшая всё зло его жизни.
Он наклонился над телом Димона, которое уже не сопротивлялось и не пыталось защититься, а лишь рефлекторно вздрагивало от каждого нового удара.
— Я ещё не закончил, — срывающимся на кашель голосом проскрежетал Саня, снова занося окровавленный кулак для очередного удара.
И в этот миг Димон, с лицом превратившимся в кровавое месиво, пузырями алой пены что-то выдохнул. Словно его душа покинула тело. Но в его глазах, едва видных из-за заплывших век, ещё теплился угасающий огонёк сознания.
Он видел и чувствовал. Агония ещё не отпустила его, а значит и неумолимое правосудие, которое обрушил на него Саня, ещё не было завершено.
Последний акт этой кровавой драмы ещё не был сыгран до конца.
***
Саня стоял над поверженным телом. Его грудь вздымалась в такт прерывистому дыханию. Кулаки, превратившиеся в кровавые молотки, были липкими
Эти 50 грамм счастья