Музыка смолкла, и на пляже воцарилась звенящая тишина. Был слышен лишь булькающий хрип Димона и равнодушный шёпот прибоя. В этот миг стало ясно: истинная власть заключалась не в силе кулаков, а в праве вершить последний суд.
— Дайте мне телефон, — сказал Саня сорванным от напряжения голосом.
Чья-то рука, он даже не видел чья, тут же протянула ему его чёрный смартфон.
Саня взял его, и стеклянный корпус стал в его залитых кровью пальцах орудием высшей справедливости. Он наклонился над Димоном, чьё лицо было превращено в бесформенную маску из крови, и включил запись. Замигал красный огонёк камеры.
— А теперь слушай меня, Димон, — сказал он негромко, но отчётливо. Заставив прислушаться всех, кто его слышал. — Ты должен извиниться. Не передо мной. Перед всеми девушками, чьи жизни ты исковеркал. Чьи души сломал ради своей прихоти. Вслух. Чтобы все услышали.
Димон, сквозь распухшие, разорванные губы, с клокотанием крови и последними каплями ненависти, которые ещё теплились в его разбитом теле, зашевелился, выдавливая из себя нечленораздельные звуки.
— Да... пошёл... ты... на... х...
Саня не стал угрожать снова. Он подошел к нему и медленно наклонился, так что его губы оказались в сантиметре от уха Димона. И что-то прошептал. Всего несколько слов. Тихих, как шелест чешуи ядовитой змеи, подползающей к своей жертве. Никто, кроме Димона, их не услышал.
Но эффект был мгновенным и ошеломляющим, словно от удара током. Глаза Димона, едва видные в прорезях страшных, багровых отёков, внезапно округлились, наполнившись безумием.
В них вспыхнул животный ужас. Он словно заглянул в бездну и увидел там нечто неизмеримо более чудовищное, чем смерть.
Это было осознание неминуемой погибели. Расплаты, растянутой на всю оставшуюся жизнь. Его тело затряслось в истерических конвульсиях, куда более сильных, чем те, что вызывала физическая боль.
Саня выпрямился, его тень накрыла изуродованное лицо врага. Он снова поднёс телефон с мигающим красным глазком к его разбитым губам.
— Ну, же. Говори.
И Димон, захлёбываясь собственной кровью и всепоглощающим унижением, прохрипел в микрофон:
— Я... извиняюсь... Перед всеми... кого... трогал... насиловал... Использовал...
Тишина на пляже стала абсолютной. Эти чудовищные слова, прозвучавшие из уст того, кто ещё несколько минут назад был здесь неоспоримым царём и палачом, стали его эпитафией. Это было низвержение, моральное самоубийство и публичная казнь его чудовищного эго.
— Живи теперь с этим, грязь, — бросил Саня с безразличным презрением. — Ты всегда ею был.
Он выпрямился во весь рост и положил телефон в карман, как использованный инструмент. Потом повернулся спиной к поверженному врагу и пошёл через толпу, которая расступилась перед ним, как перед пророком.
Он шёл к матери.
Лика сидела на песке, закутавшись в его тёмную толстовку. Её лицо было бледным, как мрамор, а глаза огромными, бездонными озёрами, полными слёз, шока и какого-то нового, неведомого доселе чувства. Смеси благоговейного ужаса и бесконечной благодарности.
Саня, не говоря ни слова, легко поднял её на руки, как когда-то, в детстве, когда, он боялся темноты, она брала его на руки и шептала: «Не бойся, сынок, я рядом». Она обвила его шею и прижалась к его окровавленной груди.
И вся их группа: Глебыч, Руслан, Артём, Дэн и остальные бойцы, как по команде, развернулись и молча двинулись в сторону тёмного леса. Они уходили победителями, не оглядываясь на оставшийся позади хаос.
Саня уносил с собой свою добычу. Спасённую душу. А на песке оставалось лишь тело некогда грозного хищника, разбитое кулаками, и обрушившимся на него грузом правды и позора.
***
Банда Димона стояла в ошеломлённом оцепенении, наблюдая, как их недавний идол, превратившись в груду окровавленного мяса,
наброски