Она говорила о мороженом с такой непосредственностью, что Андрей на мгновение поверил — да, точно, это было мороженое. Просто мороженое. И приседания. И работа. И ничего больше.
— Ты устала? — спросил он, подходя ближе.
— Немного, — она потянулась, и в этом движении было что-то кошачье, грациозное. — Но в хорошем смысле. Знаешь, когда усталость приятная, потому что ты сделал дело. Я, наверное, сейчас приму ванну и посплю пару часов. Ты не против?
— Конечно, иди.
Она подошла к нему и на этот раз поцеловала в губы — не формально, а по-настоящему. И в этом поцелуе была такая теплота, такая нежность, что Андрей на секунду забыл обо всех своих подозрениях. Ему захотелось прижать ее к себе, утащить в спальню, стянуть с нее эту блузку, ощутить тепло ее кожи, вернуть себе право на нее — не юридическое, а самое настоящее, телесное.
— Я скучала по тебе, — прошептала она, оторвавшись от его губ. — Честно.
— Я тоже скучал.
— Давай вечером куда-нибудь сходим? В ресторан или в кино? Посидим вдвоем, отдохнем. Я хочу побыть с тобой.
— Давай, — он кивнул. — Сходим.
Она ушла в ванную, и через минуту он услышал шум воды. Андрей остался в гостиной, глядя на дверь, за которой она скрылась. Внутри у него смешались облегчение, радость и все то же липкое, противное сомнение. Она вела себя идеально. Слишком идеально? Или он просто не привык, что жена может быть счастливой?
Он машинально взял ее сумку — просто переложить на стул, она валялась на диване, мешала. Сумка была расстегнута, и из нее выпал какой-то скомканный лоскут ткани. Андрей наклонился поднять и замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп.
Это были кружевные трусики. Те самые, черные, с тонкими эластичными полосками по бокам и крошечным бантиком спереди, которые он купил ей год назад в дорогом бельевом бутике — impulsively, просто увидел в витрине и представил, как они будут смотреться на ее бедрах. Она надела их тогда всего пару раз. В первый раз — для него, и они занимались любовью так страстно, что порвали одну из боковых полосок. Во второй раз — через месяц, но сказала, что они слишком откровенные, слишком вызывающие, и убрала в дальний ящик комода. «Для особого случая», — бросила она тогда через плечо.
И вот они лежали в ее сумке. Скомканные, явно снятые второпях и брошенные туда, как ненужная больше деталь туалета.
Особый случай. Презентация для заказчика. Ночная работа до четырех утра с его лучшим другом. Это и был тот самый особый случай?
Андрей медленно, словно в трансе, поднял трусики и поднес их ближе. Пальцы дрожали так сильно, что кружево трепетало, как крыло пойманной бабочки. От ткани шел запах — мускусный, терпкий, животный. Запах женского возбуждения, смешанный с чем-то другим. С чем-то резким, хлорным, до тошноты знакомым каждому мужчине. Запах мужской спермы.
Он зажмурился, пытаясь убедить себя, что ошибается. Что это просто духи. Или стиральный порошок. Или игра воображения. Но когда он снова открыл глаза и поднес трусики ближе к лицу, сомнений не осталось. На черном кружеве, в самой середине, там, где ткань прилегала к телу, расплывалось характерное белесое пятно — засохшее, но всё еще различимое. А по краям, где кружево переходило в тонкую резинку, виднелись прозрачные, подсохшие капли, оставленные явно не женским телом.
Он смотрел на эти пятна, и перед глазами проносились картины одна чудовищнее другой. Вот она стоит перед ним в этих трусиках, и он медленно стягивает их с ее бедер.
Надя в общественном пользовании