Вот она лежит под ним, и эти трусики — единственное, что еще остается между ними в последние секунды перед тем, как он входит в нее. Вот она сама снимает их — быстро, нетерпеливо — и бросает в сторону, потому что они мешают. Потому что они не нужны для того, что будет дальше.
Он отбросил трусики обратно в сумку, словно они обжигали пальцы. Его трясло. В висках стучала кровь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хотел ворваться в ванную, швырнуть ей в лицо эту находку, потребовать объяснений. Хотел позвонить Денису и наорать на него матом, обвинить в предательстве, пригрозить всем, чем можно. Хотел разнести что-нибудь вдребезги — вазу, стул, да хоть бы и эту чертову итальянскую мебель, которую они так любовно выбирали когда-то. Хотел сделать больно — ей, ему, себе самому.
Но он ничего не сделал. Просто стоял и смотрел на сумку, в которой лежали доказательства — не прямые, не такие, которые можно предъявить в суде, но до отвращения красноречивые. И чувствовал, как внутри что-то рушится. Что-то большое, фундаментальное, на чем держалась вся его жизнь последние четырнадцать лет: доверие, уверенность в завтрашнем дне, вера в то, что есть вещи незыблемые, неподвластные предательству.
Опустошенный, он опустился в кресло и уставился в одну точку. В голове билась одна мысль: «Как я буду смотреть ей в глаза? Как я буду смотреть в глаза ему? Как нам теперь существовать втроем в этом новом, отравленном мире, где каждый взгляд будет полон недосказанности, а каждое слово — двусмысленности?»
В ванной затих шум воды. Андрей слышал, как она плещется, смывая с себя следы — чего? Усталости? Или чужого запаха? Чужих прикосновений?
И самое страшное — то, чего он сам от себя не ожидал: среди этой бури эмоций, среди гнева, боли, обиды, унижения — пробивался еще один росток. Маленький, едва заметный, но настойчивый. Росток какого-то извращенного, темного, пугающего любопытства, смешанного с возбуждением, от которого его бросило в жар. Как она стонала под ним? Какие слова шептала в темноте? Кончила ли она? Было ли ей с ним хорошо? Лучше, чем со мной?
Он представил ее в этих чертовых черных трусиках, которые она надела для Дениса, — не для него. Представил, как Денис смотрит на нее, как его руки скользят по кружеву, как он стягивает эти трусики и отбрасывает в сторону, освобождая доступ к ее телу. Представил, как она выгибается под ним, как ее ногти впиваются в его спину, как она стонет — так же, как стонала когда-то для него.
И от этой картины, от этой мысли — болезненной, унизительной, запретной — его член предательски напрягся. Тело реагировало на предательство иначе, чем разум. Тело хотело знать подробности. Тело хотело увидеть. Тело хотело... участвовать?
Андрей с силой сжал кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы отрезвить себя физической болью. «Что со мной происходит? — подумал он с ужасом. — Что со мной делает эта ситуация?»
И самое странное — среди всей этой бури эмоций, среди гнева, боли, обиды, унижения — пробивался еще один росток. Маленький, едва заметный, но настойчивый. Росток какого-то извращенного, темного, пугающего любопытства. Как она стонала под ним? Какие слова шептала? Кончила ли она? Было ли ей с ним хорошо? Лучше, чем со мной?
Эти вопросы были неправильными, стыдными, недостойными. Но они были. И они отравляли его мысли, смешивая боль с чем-то, чему он пока не мог найти названия.
Ванная открылась. Катя вышла в халате, с влажными волосами, раскрасневшаяся после горячей воды. Она выглядела довольной, расслабленной, почти счастливой. И это
Лето. Море. Пляж