спину, спускаясь к пояснице. Игорь взял мочалку и провел по ее животу, поднимаясь все выше, и когда его пальцы наконец коснулись ее груди, Мила замерла. Он обвел мочалкой одно полушарие, затем другое, покрывая их густой ароматной пеной. Его движения были медленными, почти благоговейными. А когда его скользкие от мыла пальцы сомкнулись на ее соске, чуть сжав его, Мила издала тихий, горловой стон, и ее спина прогнулась, вжимаясь в ладонь Игоря. Вадим не остался в стороне — его руки скользнули по бокам и сомкнулись на ее груди спереди, массируя обе одновременно, пока Игорь тер мочалкой ее бедра. Толик нагнулся и начал намыливать ее ноги — медленно, тщательно. Павел стоял чуть поодаль, но его взгляд был прикован к Миле так же жадно.
И вдруг она заговорила. Голос ее был хриплым, срывающимся, но отчетливым.
— Я... я вижу, — сказала она, обводя взглядом их напряженные члены. — Вам тяжело. Я не могу... не могу просто так. Я хочу... помочь.
Мужчины замерли. Руки застыли на ее теле. Тишина повисла такая, что слышно было, как капли воды падают на кафель.
— Что ты имеешь в виду, Мила? — спросил Павел, и голос его был напряжен.
Вместо ответа она посмотрела на свои груди, все еще покрытые мыльной пеной, на соски, которые розовели под слоем белой пены, твердые и напряженные от холода и желания. Затем она медленно подняла глаза на мужчин и, глядя на то, как их взгляды пожирают ее тело, прошептала свой ответ.
— Я хочу... подрочить вам, — выговорила она, и щеки ее залились краской гуще прежнего. — Чтобы снять напряжение. Раз уж... так вышло. Я не хочу, чтобы вы мучились. Это... это будет по-честному. Вы мне помогли. Я — вам.
Сергей почувствовал, как кровь отливает от лица и одновременно приливает к паху. Он стоял, вцепившись в дверной косяк, и не мог выдохнуть. Его жена — его маленькая, скромная, застенчивая Мила — только что предложила пятерым мужчинам дрочить им. При нем. Вслух.
Он должен был, наверное, что-то сказать. Остановить. Возмутиться. Но он молчал. Потому что слова застряли где-то глубоко, перекрытые потоком совершенно иных чувств: дикого, животного возбуждения, восхищения ее смелостью, ревности такой острой, что резала нутро, и — где-то на самом дне — странной, извращенной гордости. Его женщина перешагнула через себя. Его женщина стала хозяйкой положения. Его женщина теперь диктовала правила.
— Ты уверена? — спросил Павел тихо, и в его голосе звучала забота. — Никто тебя не заставляет. Ты можешь просто выйти, и мы все поймем.
— Я уверена, — ответила Мила. — Только... по очереди. И вы... вы не должны меня трогать. Просто стойте. Я сама.
Вадим выдохнул сквозь зубы. Игорь нервно усмехнулся. Толик просто кивнул. Павел снова посмотрел на Сергея — и на этот раз его взгляд был прямым, вопросительным. Сергей понял, что должен дать окончательное разрешение. И он дал. Медленный, тяжелый кивок.
— Хорошо, Мила, — сказал Павел. — Как скажешь.
Она шагнула к Вадиму — первому, кто стоял ближе. Он замер, тяжело дыша, его огромный член торчал вверх, поблескивая от влаги. Мила протянула руку — маленькую, изящную — и нерешительно коснулась его кончиками пальцев. Плоть под ее пальцами была горячей, твердой как камень, и в то же время кожа на головке — нежной, шелковистой. Рука ее дрожала. Вадим застонал — низко, глухо, словно зверь.
— Так? — прошептала она.
— Так, — выдохнул он. — Только... крепче.
Ладонь Милы скользнула вверх по стволу, и пальцы сомкнулись вокруг него уже увереннее. Она ощутила, какой он горячий —
Мой замечательный шеф. Часть 2