уже поднималась. И делала она это с каким-то новым выражением. Она больше не выглядела ни смущенной, ни испуганной. Она была разгоряченной, распущенной, голодной. Она обвела взглядом оставшихся мужчин — Толика и Павла, — и вдруг, пошатываясь, пошла обратно в парилку.
Мужчины последовали за ней, сбившись стаей. В парилке она легла на деревянный полок, раскинув руки и ноги, и призывно развела бедра. Свет от лампы падал на ее тело: грудь с набухшими сосками, мягкий живот, влажные складки внизу, которые блестели от соков — не от воды, от желания.
— Идите, — сказала она хрипло, глядя на Толика и Павла. — Оба.
Павел замешкался. Толик — нет. Он опустился перед полком на колени, словно перед алтарем, склонил голову и коснулся ее лона губами.
Мила вскрикнула. Громко, резко, неожиданно для самой себя. Ее бедра дернулись навстречу его рту. Никто никогда не делал ей этого раньше. Сергей не делал. Никто. И теперь, почувствовав впервые в жизни горячий, влажный, умелый язык на своей самой интимной плоти, она потеряла контроль.
— О, боже... — ее голос сорвался в стон. — Что ты делаешь... о боже... что...
Толик не ответил. Он продолжал: медленно, ритмично, с точностью, которая говорила о немалом опыте. Его язык ласкал клитор, его губы обволакивали складки, и Мила извивалась на полке, хватаясь руками за горячее дерево.
А потом Павел. Он обошел полок и встал у ее головы, слегка неуверенно, но с очевидным желанием. Его член — крупный, прямой — оказался прямо у ее губ. И Мила, не думая, протянула руку, обхватила его и потянула в рот.
Теперь она была занята с обеих сторон, и её мир сузился до двух точек наслаждения.
Губы Милы плотно обхватили ствол Павла, и она впустила его в рот — медленно, смакуя каждое мгновение. Головка оказалась широкой, бархатистой, и на языке мгновенно разлился его вкус: чуть солоноватый, с горьковатой ноткой мыла и мускусной терпкостью мужской кожи. Её язык заскользил по уздечке, обвёл венчик, а пальцы крепко сжали основание члена. Мила поймала себя на том, что ей нравится этот вкус, эта тяжесть во рту, эта власть над мужчиной, который сейчас тихо постанывает над ней. Она начала ритмично двигать головой — глубже, ещё глубже, стараясь расслабить горло, принимая его до самого корня. Каждый раз, когда головка упиралась в нёбо, по её телу пробегала горячая волна, а собственные бёдра непроизвольно раздвигались шире. Эмоции переполняли её: стыд окончательно сгорел в топке возбуждения, осталась лишь жадная, ненасытная жажда брать и отдавать.
А внизу, между её разведённых ног, работал Толик. Его горячий, широкий язык прошёлся по всей длине влажных складок — от промежности до клитора, — собирая её соки, и Мила замычала с набитым ртом, выгибая спину. Толик раздвинул губами её половые губы и погрузил язык внутрь. Она ощутила, как его влажный, упругий орган проникает в неё, заполняет, двигается там, внутри, лаская стенки, которые никогда раньше не знали такой ласки. Он делал это глубоко и ритмично, проталкивая язык так, словно хотел выпить её до дна. Мила чувствовала, как мышцы её влагалища сжимаются вокруг его языка, как клитор пульсирует от каждого движения, а из горла рвутся сдавленные стоны. Смущение перед этой откровенной, почти непристойной лаской исчезло — осталась только благодарность и дикое, первобытное удовольствие. Она впервые в жизни поняла, что значит быть полностью открытой, когда чужие губы и язык не просто касаются снаружи, но проникают в самую сердцевину её женской сути, даря ощущение наполненности и одновременно сводя с ума.
Сдержанные стоны вибрацией отдавались в члене Павла, а её
НАЧАЛО ПУТИ