— Так гласит Святое Писание. А Ревнители в гордыне своей отвергают его, неся богохульную нелепицу о каком-то Святом Духе. Они также настаивают на непорочном зачатии Спасителя нашего Иисуса, хотя все Евангелия сходятся в том, что Он был послан к нам искупить наши грехи. И преподобная евангелистка Саломея справедливо утверждает: зачат Он был в том самом деянии, которое Ревнители называют грехом, искупив тем самым вину Адама, Лилит и Евы перед Вседержителем.
Я видел, как при имени Лилит сестра Матильда едва заметно усмехнулась. Не насмешливо — скорее невольно. И прервала мои благочестивые рассуждения:
— Дон Антонио, если вы думаете, что Ревнители Чистоты далеко, вы не столь осведомлены, как хотите казаться. Ходят слухи, что дон Федерико Джоэни ди Кастильоне, ваш добрый сосед, — Ревнитель. Причём благословлённый Силой. И что ваш, так сказать, предтеча, старый барон Пьетро, тоже был, хм, не чужд этому, как вы выразились, еретическому учению.
Я поперхнулся. То, что барон ди Кастильоне — Ревнитель Чистоты, действительно было для меня новостью. Крайне неприятной. Может быть, даже смертельной. Но с проблемами будем разбираться в порядке очередности. Сам факт, что аббатиса поделилась этим со мной, был хорошим знаком, если, конечно, это не было обманом и ловушкой.
— Спасибо вам, матушка, за вашу мудрость. Я, как уже говорил, тянусь к знаниям и смиренно благодарю вас за урок. Крайне жаль, что барон ди Кастильоне впал в ересь; по-другому я это назвать не могу. Ведь мать наша, Святая Католическая Церковь, в отличие от Ревнителей, не отрицает ни боговдохновенности святой Саломеи, ни того, что устами святых Ильи, Шибулат и Иеремии говорил сам Господь. Она лишь расходится с нами в трактовках и толковании. Это человеческая слабость, и она поправима. Ревнители же богохульствуют. Они отвергают Саломею и Шибулат, они усомнились в словах святых пророков. Воистину, их вдохновляет сам Сатана. Но, как всегда, враг рода человеческого будет посрамлён. О да, почти забыл. Я, матушка, всё-таки ближе, чем дон Федерико Джоэни. Много ближе.
Тут я подвинул к ней лист.
— Пишите, аббатиса. Аккуратно. Чтобы между нами не осталось недопонимания. Я ведь, как уже сказал, уважаю письмо.
Она не сразу взяла перо.
— Вскоре Лука и Пьетро, мои слуги, привезут моё скромное пожертвование Санта-Катерине. Статую Богородицы, коя есть лишь образ Ашеры. Уважьте синьора этих земель, найдите ей приличное место.
Я помолчал, будто только сейчас вспомнил ещё одну малость.
— А сегодняшний караван пусть тоже будет моей скромной лептой невестам Господним. Пусть он и прибыл в вашу смиренную обитель не без греха.
— Благодарю вас, дон Антонио. Пусть ваши слуги оставят пожертвование, статую Богородицы, у ворот. Не должно мужчинам входить в святая святых нашей скромной обители.
— Может мои глаза меня обманывают, матушка, но мне показалось, что я видел мужчину в вашей цитадели благопристойности.
— О, вы, наверное, видели нашего садовника, беднягу Ксаверия. Монтэль, кажется, его фамилия. Несчастный глухонемой и к тому же совсем лишённый мужского начала.
Аббатиса посмотрела на меня самым что ни на есть невинным взглядом.
— Да, думаю, его. А ещё мне показалось, что в домике между монастырём и маслодавильней мелькнуло мужское лицо.
— О, это юный фра Сальваторе, наш духовник. Вы же понимаете, в женской обители без мужчины-священника не обойтись.
Лицо Матильды светилось благочестием.
— Понимаю. Но могу вас заверить, что и мои слуги, Лука и Пьетро, также крайне скромные, благочестивые и богобоязненные юноши.
— Слуги дома Филаньери?!
— Слуги дома Филаньери. Благочестивы, как ваш духовник, и скромны, как ваш садовник. Слово благородного синьора!
Мы с донной Матильдой смотрели друг на друга исполненными благочестия взглядами и умильно улыбались.
Идеально послушная рабыня 2