под ней была холодной и влажной. Он открыл глаза, ещё не до конца проснувшись, и автоматически потянулся в ту сторону, где она должна была быть.
Ему приснился сон.
Он стоял у открытого гроба. Настя лежала внутри — бледная, почти прозрачная, с синими губами и веками. На ней было белое платье, которого он никогда не видел. Вокруг толпились люди, но у всех были размытые лица, будто их стёрли. Воздух был тяжёлым от запаха цветов и сырости. Он держал на руках младенца. Совсем крошечного. Мёртвого. Ребёнок был холодный, кожа синеватая, глаза закрыты. Лёша знал, чей это ребёнок. Знал, что это их с Настей. Знал, что она умерла, рожая его. Знал, что это его вина — за то, что он любил её так, как нельзя было любить. Он пытался отдать ребёнка кому-то, но руки не разжимались. Пытался кричать, звать её, но голос застрял в горле. А потом гроб начали медленно закрывать. Он видел, как крышка опускается, как скрывает её лицо, и понимал, что она уходит навсегда. Что он останется один. С мёртвым ребёнком на руках. И что это правильно. Что так и должно быть.
Он резко открыл глаза.
Сердце колотилось так тяжело и больно, что казалось — сейчас разорвётся грудь. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, на висках, по спине. Дыхание сбилось, он несколько раз судорожно вдохнул, будто только что вынырнул из-под воды. Тело дрожало. Несколько секунд он не понимал, где находится — во сне или наяву. Перед глазами всё ещё стояло: синие губы Насти, закрытые глаза ребёнка, крышка гроба, которая медленно опускалась. Внутри поднялась волна ужаса и вины — такая густая и тяжёлая, что его чуть не вырвало.
Он резко сел. В груди было холодно и тесно. Рука автоматически потянулась в сторону Насти — и нащупала только холодную, смятую простыню.
Пусто и холодно.
Его пальцы несколько раз сжались и разжались на пустом месте, будто мозг отказывался принимать то, что она не здесь. Сон ещё не отпустил его. Он всё ещё чувствовал на руках холод маленького тела. Всё ещё видел, как закрывается гроб.
Он медленно повернул голову и посмотрел на дверь ванной, она была закрыта.
Внутри всё сжалось от страха. Холод от пустого места рядом с ним медленно превращался в настоящий, тяжёлый ужас. Он несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь. Тишина была полной. Ни шороха, ни плеска воды, ни её голоса.
— Настя? — позвал он тихо, сонным и всё ещё испуганным голосом. Голос получился хриплым, сдавленным.
Ответа не было.
Он сел прямо. Сердце забилось ещё быстрее. Сон и реальность странно смешивались в голове. Он снова посмотрел на закрытую дверь.
— Настя? — позвал громче. — Ты там?
Ответа не было. Только тишина.
Он встал. Босиком прошёл через комнату. Подошёл к двери ванной и постучал костяшками пальцев.
— Настя? Ты там? Всё хорошо?
Тишина.
Он подождал. Пять секунд. Десять. Двадцать. Внутри начало нарастать что-то тяжёлое и липкое. Сон всё ещё стоял перед глазами — гроб, синие губы, мёртвый ребёнок на руках. Он попытался отогнать его, но не смог.
— Настя? — позвал он снова, уже не просто громко, а с заметной тревогой. — Ты слышишь меня? Ответь, пожалуйста.
Тишина.
Он постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь. Ничего. Ни звука воды, ни шороха, ни её голоса. Только эта густая, мёртвая тишина, от которой у него по спине побежали мурашки. Прошло уже больше пяти минут с тех пор, как он проснулся. Он звал её несколько раз. Спрашивал, всё ли хорошо. А она молчала.
Сердце забилось быстрее. Сон и реальность начали странно смешиваться в голове. Он снова постучал — уже
Возрождение. Часть I и Часть II