не могла оставаться. Не могла жить с этим знанием внутри себя.
Она тихо, миллиметр за миллиметром, убрала его руку со своей талии. Лёша тихо вздохнул во сне, но не проснулся. Настя замерла, глядя на него. На его спокойное лицо. На губы, которые ещё недавно целовали её и шептали самые грязные и самые нежные слова одновременно.
«Прости меня... — подумала она. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это меня убивает. Но я не могу быть твоей сестрой и твоей женщиной одновременно. Я не выдержу».
Она встала. Ноги дрожали. В груди было пусто и одновременно так больно, что хотелось выть. Она прошла в ванную, тихо прикрыла за собой дверь и включила свет. В зеркале она увидела чужое лицо — бледное, с красными глазами и пустым взглядом.
«Я не хочу умирать... — прошептала она себе в отражении. — Я хочу жить. С ним. Но я не могу. Я не могу просыпаться каждое утро и помнить, кто он мне. Я не могу смотреть, как он будет смотреть на меня и вспоминать, как я просила его кончать в меня глубже».
Она открыла шкафчик. Руки тряслись так сильно, что она едва удержала бритву. Разбила её о край раковины. Стекло звякнуло, один осколок упал в раковину, второй остался у неё в руке — длинный, острый, с зазубренным краем.
Настя медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Посмотрела на свои запястья. На голубые вены под тонкой кожей. На секунду её охватил ужас. Она представила, как Лёша проснётся, войдёт сюда и увидит её вот так. Увидит кровь. Увидит, что она его бросила самым страшным способом.
«Он будет один... — подумала она, и слёзы хлынули сильнее. — Он будет совсем один. Как и я всю жизнь. Но лучше так. Лучше он будет жить с памятью обо мне, чем жить со мной и каждый день умирать внутри от того, кто я ему».
Она прижала осколок к левой вене. Рука дрожала. Она сделала глубокий вдох и медленно, решительно провела по коже. Кожа разошлась сразу, кровь хлынула тёплой, густой струёй. Настя тихо всхлипнула — не от боли, а от осознания, что пути назад больше нет. Она быстро, пока не передумала, провела осколком по правой вене. Кровь потекла и оттуда.
Она откинула голову на холодную стену. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью на шее и ключицах. Внутри всё уже было тихо. Не больно — просто пусто и тяжело, как будто кто-то выключил свет в комнате, где она жила всю жизнь.
— Прости меня, Лёша... — прошептала она еле слышно. Голос уже не слушался. — Я не могу так жить. Я не могу быть уродом. Я не могу быть твоей сестрой. Я люблю тебя... больше всего на свете. Но я не могу. Я не хочу, чтобы ты каждое утро просыпался и видел во мне сестру, которую трахал. Не хочу, чтобы ты смотрел на нашего ребёнка... если бы он вдруг появился... и видел в нём грех. Прости. Я просто... слишком устала быть собой.
Кровь уже не текла сильно — она просто сочилась, тёмная и густая. Она чувствовала, как тепло уходит из кончиков пальцев, из ног, из живота. Мысли стали вязкими, как мёд. «Хорошо... — подумала она почти спокойно. — Сейчас всё закончится. И ему не будет так больно. Он сможет жить. Без меня. Без этой правды».
Глаза закрылись сами. Она не услышала, как её голова медленно склонилась набок.
Лёша проснулся от холода. Рука, которой он обнимал её, лежала на пустом месте. Простыня
Сладкие сны. Сон первый