Ольгу до упора, Акин приподнимал бёдра, вбивая член в Лену снизу. Когда Малик отстранялся, Акин опускался на спину, позволяя Лене самой насаживаться на него. Это создавало эффект зеркального отражения — два мужских тела, два женских, связанных единым ритмом.
Ольга протянула руку. Её пальцы, дрожащие, покрытые испариной, нашли пальцы Лены. Они переплели их — жест, который был интимнее, чем всё, что происходило с ними сейчас. Их глаза снова встретились. Губы Ольги шевелились, но она не произносила слов — только беззвучно открывала рот в такт толчкам. Лена понимала её без слов.
— Хорошо, — прошептала Лена, и это слово было адресовано сразу всем: и Акину, который держал её за бёдра, и Ольге, которая сжимала её пальцы, и мужу, который, она знала, смотрит на неё с балкона.
Акин одной рукой обхватил её грудь. Его большой палец нашёл сосок и начал поглаживать его круговыми движениями — сначала нежно, потом всё настойчивее. Вторая рука легла на её бедро, направляя ритм, помогая ей двигаться быстрее, глубже. Она чувствовала, как его член заполняет её целиком, как головка трётся о самую глубокую точку внутри, вызывая волны дрожи.
Малик наклонился над Ольгой. Его живот прижался к её спине, грудь — к её лопаткам. Он приблизил губы к её уху.
— Ты чувствуешь, как я вхожу? — прошептал он, и его дыхание было горячим и влажным. — Чувствуешь, как ты растягиваешься вокруг меня?
— Да... да... — выдохнула она.
Он ускорился. Теперь его движения были не плавными, а сильными, глубокими, каждое — как удар. Кровать заскрипела в такт. Ольга вскрикивала при каждом толчке, и её крики сливались со стонами Лены в одну дикую, первобытную симфонию.
Сергей стоял на балконе и смотрел. Его пальцы вцепились в деревянные перила с такой силой, что побелели костяшки. Он видел всё: каждое движение, каждую деталь. Как напрягаются ягодицы Малика при толчке. Как вздуваются вены на руках Акина, когда он приподнимает Лену. Как блестят от пота спины женщин. Как их пальцы переплетены, словно они держатся друг за друга посреди шторма.
Он видел лицо Лены. Её глаза, то широко открытые, то закатывающиеся. Её рот, приоткрытый в беззвучном крике. Её грудь, прыгающую в такт движениям. Он видел, как член Акина исчезает в ней и появляется снова — блестящий, огромный, неестественно тёмный на фоне её белой кожи.
И он чувствовал. Боже, что он чувствовал. Ревность всё ещё жила в нём — тупая, ноющая боль где-то под сердцем. Но она была погребена под лавиной других эмоций. Возбуждение. Да, прежде всего — возбуждение, жгучее, почти болезненное, скручивающее низ живота в тугой узел. Гордость. Да, гордость за свою жену, которая могла принимать такого мужчину, которая была способна на такую страсть, на такую отдачу. И ещё — странное, почти мистическое чувство сопричастности. Он был здесь. Он видел. Он был частью этого, даже стоя за стеклянной дверью.
Ритм нарастал. Малик трахал Ольгу всё быстрее и быстрее, его стоны стали низкими, почти рычащими. Акин под Леной тоже ускорялся, и его руки теперь держали её за талию, приподнимая и опуская с силой, которая была почти грубой. Женщины стонали в голос, их пальцы сжимались всё крепче.
А потом всё изменилось.
Малик резко вышел из Ольги, и та вскрикнула от внезапной пустоты. Он обменялся взглядом с Акином — быстрым, понимающим, мужским взглядом, в котором не было нужды в словах. В следующее мгновение они действовали как единый организм.
Акин снял Лену с себя, и она, обессиленная, откинулась на спину. Малик схватил Ольгу за бёдра и перевернул на спину.
Паучок. Вот и снова весна.