Её язык медленно, почти благоговейно прошёлся по растянутым краям, собирая белёсую влагу, и Лена, ещё не пришедшая в себя, слабо застонала. Ольга ласкала её языком с выражением абсолютной, почти материнской нежности на лице, смешанной с завистью и восхищением.
А Сергей смотрел на свою жену. На ее открытое, зияющее лоно. И чувствовал, как внутри нарастает волна — не ревности, нет. Волна чистой, ничем не замутненной любви. Любви к этой женщине, которая прошла через всё это — и осталась его. Которая отдалась — и вернулась. Которая была его — именно потому, что он дал ей свободу.
Ночь еще не кончилась. Но он уже знал, что эта глава их жизни — самая важная.
Сергей еще несколько минут стоял на балконе, пытаясь восстановить дыхание. Спальня перед ним постепенно затихала. Акин и Малик больше не двигались — они сидели на краю кровати, огромные, блестящие от пота, и о чем-то негромко переговаривались. Ольга поднялась с кресла, накинула легкий халат и направилась к Лене, которая все еще лежала на кровати без движения. Она склонилась над ней, что-то тихо спросила — Сергей не расслышал слов, но увидел, как Лена слабо кивнула и попыталась улыбнуться.
Пора было возвращаться. Он не мог больше оставаться за стеклом — это начинало казаться ему не наблюдением, а бегством. Он глубоко вздохнул, поправил одежду, провел ладонью по лицу, стирая следы напряжения, и шагнул обратно в гостиную.
Виктор сидел в том же кресле, где Сергей оставил его час назад — или вечность назад? Время в этой комнате текло по своим законам. Он держал в руке бокал с виски, уже почти пустой, и смотрел в пространство с выражением, которое Сергей не смог бы расшифровать, даже если бы попытался. Задумчивость? Отстраненность? Или, может быть, та же самая смесь ревности и возбуждения, которую он сам испытывал?
— Ну как? — спросил Виктор, не поворачивая головы. Его голос звучал ровно, почти буднично, но в нем чувствовалась какая-то глубинная усталость. — Насмотрелись?
Сергей опустился в соседнее кресло. Ноги его не держали. Он взял бутылку виски, стоявшую на столике, плеснул себе в бокал — щедро, на два пальца, — и выпил залпом. Янтарная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения.
— Насмотрелся, — ответил он хрипло. — Хотя слово «насмотрелся» вряд ли подходит. Я такое видел... — он замолчал, подбирая слова, но они не находились.
— Понимаю, — кивнул Виктор. — Я тоже в первый раз был в шоке. Думал — всё, это конец. Не смогу больше смотреть на жену. Не смогу к ней прикасаться. А потом... — он сделал глоток и посмотрел на Сергея с кривой, понимающей усмешкой. — Потом привык. И знаете, что самое странное? Это сближает.
— Сближает? — Сергей недоверчиво покачал головой. — Моя жена сейчас там, с двумя мужчинами, которые... которые делали с ней такое, что я даже представить не мог. А вы говорите — сближает.
— Именно. Потому что теперь между вами нет тайн. Нет запретных тем. Нет того, о чем вы боитесь говорить. Вы видели её на самом дне — и она знает, что вы видели. И вы всё ещё здесь. Всё ещё любите её. И она это знает.
Сергей задумался. В словах Виктора была своя логика — извращенная, но логика. Они действительно перешли черту. Так далеко, что возврата уже нет. И теперь вопрос стоял не в том, чтобы «исправить» или «забыть», а в том, чтобы научиться жить с этим.
— Как вы к этому пришли? — спросил он. — Вы и Ольга?
Леночка страдает