на живот — нежно, почти благоговейно. Он прижался губами к ее шее, и поцелуй был долгим, медленным, как будто он пробовал ее на вкус. Ольга откинула голову ему на плечо, закрыла глаза и застонала — тихо, протяжно, отдаваясь этому моменту без остатка.
Потом вошли Лена и Акин.
Сергей почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Его жена стояла рядом с этим гигантом, и на фоне его огромной, черной фигуры она казалась фарфоровой статуэткой — хрупкой, светящейся изнутри, невероятно прекрасной и одновременно пугающе уязвимой. Акин смотрел на нее сверху вниз, и в полумраке спальни его глаза блестели влажным, живым блеском. Но в этом взгляде не было хищной торопливости. Там было что-то другое — медленное, глубокое, почти нежное. Он смотрел на Лену так, будто собирался не брать, а распаковывать драгоценнейший подарок.
Малик уже уложил Ольгу на кровать. Он сбросил одежду — его тело оказалось тем совершенным сплетением мышц, которое Сергей запомнил с прошлого раза: каждый мускул перекатывался под гладкой кожей, как живой. Его член снова был огромен — темный, толстый, уже полностью возбужденный, он возвышался над животом, как древнее оружие. Но Ольга не испугалась. Она потянулась к нему, взяла в руку, провела большим пальцем по влажной головке. Малик застонал — низко, гортанно, запрокинув голову.
Акин тем временем повернулся к Лене. Его огромные ладони легли ей на плечи — не грубо, а мягко, как на хрупкие крылья бабочки. Он развернул ее к себе, и на мгновение они замерли, глядя друг на друга. Лена дышала часто, но не отводила глаз. В ее взгляде Сергей увидел то, от чего у него перехватило дыхание: не просто страх и не просто желание, а какое-то странное, почти детское доверие к этому чужому, огромному, черному мужчине.
Акин начал расстегивать ее платье. Не торопясь. Смакуя каждое мгновение. Пуговица за пуговицей, как будто каждая из них была маленькой загадкой, которую он разгадывал с наслаждением. Лена стояла не шевелясь, только ее грудь вздымалась все чаще, а кончики пальцев дрожали по швам юбки. Когда он расстегнул третью пуговицу, показалась тонкая полоска розового кружева. Акин задержал дыхание — Сергей видел, как расширились его ноздри, как напряглись скулы. Но он не ускорился. Наоборот, стал еще медленнее.
Пятая пуговица. Шестая. Платье начало сползать с плеч Лены, открывая сначала ключицы — тонкие, словно вырезанные из слоновой кости, — потом плечи, потом ложбинку между грудями. Акин наклонил голову и, не касаясь губами, провел носом по ее шее — от уха до плеча. Лена вздрогнула и прикрыла глаза. Ее губы приоткрылись, из груди вырвался едва слышный выдох.
Когда платье упало на пол, Акин отступил на шаг.
Сергей замер на балконе, вцепившись в перила. Он смотрел на свою жену — на ее маленькое, трепещущее тело в розовом кружеве, на ее тонкую талию, на ее грудь, которая тяжело вздымалась под тонкой тканью, — и не узнавал ее. Или узнавал слишком хорошо. Он видел, как Акин медленно обводит ее взглядом — сверху вниз, снизу вверх — с таким выражением, которое трудно было назвать похотью. Это было восхищение. Чистое, первобытное восхищение мужчины, который нашел самое прекрасное создание в своей жизни.
В этот момент Сергей понял, что ревность разрывает его изнутри. Не просто ревность — а какое-то всепоглощающее, бессильное отчаяние. Он смотрел, как другой мужчина раздевает его жену, как гладит ее взглядом, как произносит слова, которые он сам должен был говорить ей каждое утро. И в то же время он чувствовал, как его тело предает его — пульсирующее, жаркое
Черная жемчужина