— Про то, куда я смотрю? — закончил я за неё. — Можешь не стесняться. Я знаю, что вы все это заметили.
Карина вздохнула.
— Саш, это нормально. Правда. Твоя мама красивая. Ты живёшь с ней. Ты её любишь. Это всё естественно.
— Любить — да. А хотеть?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Я не психолог, чтобы это разбирать. Но я знаю одно: то, что ты чувствуешь — это твоё дело. И её. И больше ничьё. А то, что говорят парни — это просто шум. Белый шум. Его нужно игнорировать.
— Легко сказать.
— Легко, — согласилась она. — Но ты попробуй. Ради себя. А если они опять начнут — скажи мне. Я им ещё раз объясню. У меня хорошо получается.
Я невольно улыбнулся.
— Да, я заметил.
— Вот и славно. — Она поправила рюкзак и кивнула вперёд. — Пошли. А то отстанем. А впереди, говорят, озеро. И закат. И всё такое.
— Пошли.
Мы двинулись вниз по тропе. Впереди шумела группа, но теперь их голоса звучали тише и не касались моей матери. Может, они действительно устыдились. Может, просто устали. А может, побоялись, что Карина снова на них накричит.
Я смотрел на Карину, которая шла рядом, и думал о том, как странно устроен мир. Все эти люди — Дима, Серёга, Илья, Лена, Таня — они были моими одногруппниками. Я видел их каждый день. Я думал, что знаю их. Но сегодня они показали себя с такой стороны, что мне стало страшно. А Карина — девушка, с которой я почти не общался до этого похода, — вдруг оказалась единственным нормальным человеком среди всей этой своры.
— Карин, — позвал я.
— Что?
— А почему ты... ну, за меня вступилась? Ты же могла просто промолчать. Как остальные.
Она пожала плечами.
— Потому что я была на твоём месте. В школе. Меня травили за пирсинг. За одежду. За то, что я «не такая». И я знаю, каково это — когда все против тебя, а ты ничего не можешь сделать. Это ужасное чувство. И я пообещала себе, что когда вырасту — не буду молчать. Если вижу несправедливость — говорю.
— Это круто.
— Это просто честно, — сказала она. — Ладно, давай догонять. А то заблудимся.
И она ускорила шаг. А я пошёл за ней — и впервые за весь день мне было легко идти.
Потому что в этом лесу, среди всего этого грязного шёпота и жадных взглядов, нашёлся хотя бы один человек, который не хотел ни обсуждать мою мать, ни смеяться надо мной. Который просто был рядом.
И этого оказалось достаточно. На какое-то время.
***
До лагеря оставалось совсем немного — может быть, полчаса ходу, — когда тропа вдруг вынырнула из леса на открытое плато. Это была не вершина в строгом смысле слова, а скорее широкая каменистая терраса, нависающая над долиной. Внизу, метрах в трёхстах по склону, блестело озеро — длинное, узкое, неестественно синее, как будто кто-то опрокинул на землю банку с акварелью. Вокруг озера темнели сосны, а за ними, насколько хватало глаз, уходили к горизонту горы — сизые, с белыми шапками на дальних вершинах.
— Так, привал пятнадцать минут! — объявил Виктор Петрович, сбрасывая рюкзак. — Дальше — крутой спуск, будет не до фотографий. Так что снимайте сейчас, потом пожалеете.
Народ тут же рассыпался по террасе, доставая телефоны. Платформа была идеальной смотровой площадкой: ровная, как стол, с огромным плоским валуном на краю, который выглядел так, будто его специально поставили сюда для фотографий. За валуном — обрыв, за обрывом — бесконечность.
Радужные тентакли в кабинете химии.