— Да, достаточно, — Таня опустила телефон, и я заметил, как у неё дрожат пальцы. От злости. От унижения. Она только что сделала десяток фотографий женщины, которую ненавидела, — и та на каждой выглядела как модель.
— Дай посмотреть, — мама подошла к ней и заглянула в экран. — Ой, хорошо получилось. И горы видно, и я не щурюсь. Спасибо, Танечка.
— Не за что, — процедила Таня.
— А можешь мне переслать? У тебя телефон ловит?
— Здесь не ловит. В лагере, может, будет.
— Хорошо, тогда в лагере. Спасибо!
Мама отошла к своему рюкзаку, а Таня осталась стоять с телефоном в руке. К ней тут же подскочили Лена и Настя.
— Ты зачем её фоткала? — зашипела Лена. — Она же тебя попросила, как прислугу!
— А что я должна была сказать? «Нет, Екатерина Игоревна, я не буду вас снимать, потому что вы шлюха»?
— Можно было просто сказать, что телефон разрядился.
— У меня восемьдесят процентов. Она бы увидела.
— И что? — Лена всплеснула руками. — Пусть видит! Мы не обязаны её обслуживать!
— Да ладно вам, — вмешалась Карина, которая стояла рядом. — Подумаешь, фотографии. Она красивая женщина, ей нравится сниматься. Что в этом такого?
— А то, — отрезала Лена, — что она ведёт себя как королева, а мы — как свита. Ты заметила, как она Диму отшила? «Отойди, мне жарко». А сама весь день перед ним задницей крутит.
— Может, ей реально жарко? — предположила Оля.
— Оль, ты дура? Он стоял у неё за спиной и почти тёрся об неё членом. Она это заметила и отшила. Это нормально. Любая бы отшила.
— Любая бы отшила, — согласилась Карина. — А вы бы на её месте что сделали? Позволили бы какому-то потному парню тереться о вашу задницу?
Лена замолчала.
— Вот именно, — подытожила Карина. — Она себя уважает. И это бесит вас больше всего. Потому что вы думали, она доступная, а она — с характером. И это ломает вам всю картину мира.
— Ничего она не ломает, — буркнула Таня. — Просто лицемерие. Весь день строит из себя секс-бомбу, а когда парень подходит слишком близко — включает недотрогу. Это лицемерие.
— Или чувство меры, — сказала Карина. — Можно быть сексуальной и не давать каждому встречному лапать себя. Это нормально.
— Нормально — это когда не ходишь без трусов перед чужими мужиками, — отрезала Лена. — А это — ненормально. И ты это знаешь.
— Я знаю, что вы ей завидуете.
— Кто? Я? — Лена аж задохнулась. — Чему завидовать? Тому, что на неё смотрит старый инструктор и кучка озабоченных прыщавых студентов?
— Тому, что она красивее вас, — спокойно сказала Карина. — И тому, что она это знает. И тому, что ей плевать, что вы о ней думаете.
Лена открыла рот и закрыла его. Таня отвернулась. Оля смотрела в землю. Настя делала вид, что её это не касается.
— Ладно, — сказала Карина. — Пошлите уже. А то Виктор Петрович нас ждёт. И озеро. И закат. И всё такое.
Девушки нехотя засобирались. Я сидел на траве и смотрел на них — на их злые лица, поджатые губы, напряжённые плечи. Они правда завидовали. Каждой клеткой своего молодого тела они завидовали моей матери, которая была вдвое старше их и втрое привлекательнее. И от этой зависти они становились злыми, мелочными, жестокими.
А мама стояла у края обрыва, подставив лицо ветру, и улыбалась. Она смотрела на озеро внизу, на горы
Женщина-врач