— да. А девчонки — нет. Вот проснутся завтра — расскажем.
— Если они сами не слышат. Там тоже, наверное, не спят.
— В женской палатке? Думаешь?
— А ты как думаешь? Она орёт на весь лес. Если уж Илья проснулся, а он спит как убитый, то девчонки и подавно не спят.
— Надо позвать их, — вдруг сказал Илья.
— Зачем?
— Ну... вместе слушать. Веселее.
— Ты дурак? — Серёга посмотрел на него. — Это женская палатка. Туда нельзя.
— А мы к себе позовём. Пошлём кого-нибудь.
— Кого? Ты пойдёшь?
— Нет, — Илья замялся. — Я не пойду. Там Ленка злая. Убьёт.
— Тогда сиди и слушай.
Они замолчали. Из маминой палатки снова донеслись стоны — теперь непрерывные, на одной высокой ноте, как будто она не могла остановиться. Шлепки стали чаще, тяжелее. Виктор что-то рычал — слов было не разобрать, но тон был приказной, грубый. И мама отвечала — «да, да, да, да» — в такт шлепкам.
— Бля, — выдохнул Дима. — Я больше не могу.
— Что не можешь? — спросил Андрей.
— Слушать. У меня член стоит так, что больно. Мне нужно... ну.
— Дрочи, — пожал плечами Серёга. — Мы отвернёмся.
— Тут Саня спит.
— Он спит. И вообще — ты же сам сказал, ему лучше не слышать. Пусть спит.
Дима завозился в спальнике. Я слышал, как он расстегнул молнию, как зашуршала ткань. Потом — тишина. И в этой тишине — звуки из маминой палатки, теперь ещё более громкие, и сдавленное дыхание Димы.
— Господи, — прошептал он. — Какая она сука. Какая же она сука. Я бы её...
— Тише ты, — оборвал его Андрей. — Давай без подробностей.
— Я тихо.
Прошло несколько минут. Стоны мамы стали громче, чаще. Виктор рычал всё громче — я слышал его даже сквозь брезент. «Давай, шлюха, давай, кончай, кончай от моего члена, кончай, сука...»
— Он её шлюхой называет, — прошептал Илья. — Прямо в лицо.
— А она и есть шлюха, — сказал Серёга. — В хорошем смысле.
— В хорошем смысле шлюх не бывает.
— Бывает. Это когда женщина любит трахаться и не скрывает этого. Как она.
Мама закричала. Громко. На весь лес. Это был не стон, не всхлип — это был полноценный крик, высокий и долгий, как сирена. «А-а-а-а-а! Да! Да-а-а-а! Ещё! Ещё-ё-ё!» И сразу за этим — мужской рык, низкий и утробный, полный животного торжества.
А потом — тишина.
Полная. Абсолютная. Только ветер за стенками палатки и где-то далеко плеск озера.
— Кончили, — сказал Серёга. — Оба.
— Это было... — Илья замолчал, подбирая слово.
— Эпично, — подсказал Дима, тяжело дыша.
— Я хотел сказать «страшно». Но «эпично» тоже подходит.
— А теперь что? — спросил Андрей. — Он уйдёт?
— Может, уйдёт. А может, останется до утра.
— Или она его выгонит и пойдёт за добавкой, — хмыкнул Серёга. — К нам, например.
— Ага, размечтался, — фыркнул Илья.
— Я не мечтаю. Я анализирую. Женщина, которая так стонет, явно не удовлетворяется одним разом. Ей нужно больше. Может, она сейчас передохнёт и снова начнёт. Или кого-нибудь ещё позовёт.
— Хватит, — сказал вдруг Андрей. — Я спать.
— Да какой спать, Андрюх? — возмутился Дима. — Тут такое происходит!
— Вот именно. Я устал слушать. Завтра тяжёлый день. И вообще — это как-то... нехорошо.
— Нехорошо? — переспросил Серёга. — Мы просто слушаем. Мы ничего не делаем.
— Мы обсуждаем. Грязно обсуждаем. Это уже не «просто слушаем».
— Ой, какие мы моралисты, — протянул Дима. — Андрюх, ты что, ни разу не обсуждал женщину за её спиной?
Сын священника Пол