А в маминой палатке начиналась ночь. Та самая, о которой говорили весь день. Та самая, которую я боялся и ждал одновременно. Та самая, которая изменит всё.
Я встал и пошёл к своей палатке. Лёг на спальник, натянул его на голову, зажал уши руками.
Не помогло.
Звуки пробивались сквозь ткань, сквозь руки, сквозь кожу и кости — прямо в мозг, прямо в душу, прямо в ту часть меня, которую я ненавидел и любил одновременно.
Моя мать стонала в двадцати метрах от меня.
Я лежал и смотрел в темноту. Спать было невозможно. Думать было невозможно. Жить было невозможно.
Но я жил. И слушал. И ждал утра.
3
Я не спал.
Я лежал в темноте, уставившись в брезентовый потолок палатки, и считал про себя. Не овец — секунды. Минуты. Часы. С того самого момента, как тень Виктора Петровича скользнула к маминой палатке, прошло уже больше получаса. Я знал это точно, потому что мой телефон лежал под подушкой, и я каждые пять минут зажигал экран, чтобы посмотреть на время. Цифры менялись, а звуки — нет.
Стоны продолжались.
Они были то тише, то громче, то ритмичными, как метроном, то сбивчивыми, как дыхание бегуна. Иногда они затихали совсем — на минуту, на две, — и тогда я слышал только шёпот. Её шёпот. Его шёпот. Потом — снова шлепки, снова скрип, снова её голос, низкий и гортанный, как у кошки, которую гладят против шерсти.
Я лежал и слушал. И ненавидел себя за то, что слушаю. И за то, что не могу заткнуть уши. И за то, что член стоял так, что было больно.
В палатке было темно, душно, пахло потом и дымом костра. Девять парней спали вокруг меня на расстеленных спальниках — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то просто дышал глубоко и ровно. Я лежал с краю, у самого входа, и думал, что, может быть, храп и бормотание заглушат звуки из маминой палатки. Но они не заглушали. Ничто не заглушало.
Первым проснулся Дима.
Он спал слева от меня, через два спальника. Я услышал, как он заворочался, как зашуршал его спальник, как он сел и выругался шёпотом. Сначала я подумал, что ему просто приснился кошмар. Но потом он замер — и я понял, что он слушает.
— Бля, — прошептал он. Просто «бля», но с такой интонацией, что было ясно: он услышал.
Я закрыл глаза и сделал вид, что сплю. Дыхание ровное, лицо расслабленное. Я всю жизнь умел притворяться спящим — ещё с детства, когда мама заходила в комнату проверить, не читаю ли я под одеялом с фонариком. Сейчас этот навык пригодился.
Дима посидел минуту, прислушиваясь. Потом, судя по звуку, подполз к Серёге и толкнул его в плечо.
Повисла пауза. Серёга прислушался. Из маминой палатки как раз донёсся особенно громкий стон — низкий, протяжный, заканчивающийся каким-то горловым всхлипом. И сразу за ним — ритмичные шлепки, частые и влажные. И мужской голос — Виктора: «Давай, сука, давай...»
— Твою мать, — выдохнул Серёга. — Это то, что я думаю?
— А ты как думаешь? — шёпот Димы был полон какого-то странного восторга. — Наш дядя Витя её дрючит. Прямо сейчас.
— Да ладно...
— Я тебе говорю. Я проснулся от того, что она кричала. Думал — сова орёт. А это не сова по ходу. Это Екатерина Игоревна ноги раздвинула.
В темноте кто-то ещё зашевелился. Илья. Его спальник был дальше, у дальней стенки палатки. Он приподнялся на локте и прошептал:
Беги, Света, беги... - часть 1