к костру босиком и ушла босиком. Словно была у себя дома. Словно весь этот лес был её спальней.
— И что, никакой ебли? — разочарованно спросил Дима, когда она скрылась в палатке.
— Ты слышал: она устала, — сказала Карина.
— Ага, устала. Знаем мы эту усталость. На самом деле это значит: «Приходи через час, когда все уснут».
— Думаешь, придёт? — спросил Илья.
— Я думаю, он придёт. К ней. Когда костёр догорит.
Виктор Петрович сидел у костра ещё минут пятнадцать. Пил коньяк, смотрел в огонь, изредка бросал взгляд на мамину палатку. Потом поднялся, потянулся и сказал:
— Ну, я тоже пойду. Завтра подъём в семь. Советую всем выспаться.
— Спокойной ночи, Виктор Петрович, — хором сказали несколько голосов.
Он кивнул и ушёл. В свою палатку.
— Ну вот, — разочарованно протянул Дима. — Разошлись по разным углам. Никакой романтики. А я так надеялся.
— Может, ещё не всё потеряно, — заметил Серёга. — Ночь длинная.
Костёр догорал. Песни стихли. Андрей отложил гитару и зевнул.
— Я спать. Кто со мной?
— Я, — сказал Илья.
— Я тоже, — поднялась Оля.
Постепенно народ начал расползаться по палаткам. Кто-то ещё сидел, допивая остатки алкоголя, кто-то пошёл к озеру — умыться перед сном, кто-то просто сидел и смотрел на угли. Я остался у костра одним из последних.
— Саш, ты идёшь? — спросила Карина, которая тоже ещё не ушла.
— Сейчас. Посижу ещё пять минут.
— Не замерзай. И не пей больше. А то завтра голова будет болеть.
— Хорошо.
Она ушла. Я остался один у догорающего костра. Угли мерцали оранжевым и красным, и в их свете поляна казалась волшебной: тени от сосен колыхались, как живые, озеро внизу дышало тихим плеском, где-то в лесу ухала сова. Идеальная ночь для того, о чём говорили все. Идеальная ночь для любви. Или для того, что они называли любовью.
Я сидел и смотрел на угли, пока не услышал шорох.
Он был тихим, почти незаметным, — но в ночной тишине, когда всё вокруг замерло, этот звук прозвучал как выстрел. Я поднял голову.
Тень мелькнула между его палаткой и маминой.
Я не был уверен, что видел это. Может, показалось. Может, это просто ветер качнул ткань палатки, и тень легла неудачно. Может, я слишком много выпил и у меня галлюцинации. Но тень двигалась — низко, пригнувшись, быстро. И исчезла за пологом маминой палатки.
Я замер. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на всю поляну.
— Ты видел? — раздался шёпот сзади.
Я вздрогнул. Дима сидел у входа в большую палатку и курил. Я думал, он уже спит.
— Что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Тень.
— Может, показалось.
— Ага, — он затянулся и выпустил дым. — Показалось. Конечно. Тень сама по себе гуляет. В два часа ночи. От палатки к палатке.
Я молчал.
— Не ссы, Сань, — сказал он, и в его голосе не было издёвки. — Это жизнь. Твоя мама — взрослая женщина. Имеет право.
— Я не ссу, — ответил я.
— Ну и хорошо. Тогда иди спать. Завтра тяжёлый день.
Он затушил сигарету о камень, закинул окурок в костёр и скрылся в палатке. А я остался сидеть у углей, глядя на мамину палатку — тёмную, безмолвную, с плотно задёрнутым пологом.
Через минуту из палатки донёсся звук. Тихий. Низкий. Протяжный.
Её голос.
Я закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Звук повторился — теперь громче, отчётливее. И к нему добавился другой: ритмичный, влажный, ни с чем не сравнимый звук шлепков. Тяжёлых, размеренных, животных.
Озеро плескалось о берег. Сова в лесу замолчала. Где-то в женской палатке кто-то перевернулся во сне. В
Случай с женой