— Ну что, у кого что есть? — спросил Дима, потирая руки. — А то я свою воду уже допил, а пить хочется чего-то... покрепче.
— У меня есть, — Виктор Петрович, сидевший с краю, полез в рюкзак и достал литровую бутылку тёмного стекла. Потом еще одну. — Коньяк. Армянский. Пять звёзд. В такую ночь — самое то.
— О! — Дима аж подпрыгнул. — А я говорил! Говорил же, что у Виктора бухло!
— У меня тоже есть, — сказал Серёга и вытащил из своего рюкзака плоскую флягу. — Виски. Правда, немного. Зато настоящее, не палёное.
— И у меня, — Илья извлёк откуда-то из недр своих вещей две банки пива. — Тёплое только. Но если в озеро опустить — через полчаса будет холодное.
— Я тоже взяла, — вдруг сказала Таня, и все удивлённо обернулись к ней. Она достала из рюкзака небольшую, но пузатую бутылку. — Ром. Кубинский. Мне брат подарил, а я не пью обычно. Но сегодня — особый случай.
— Ничего себе! — Дима восхищённо уставился на бутылку. — Танюха, ты полна сюрпризов. А с чем ты его пьёшь? Просто так?
— С колой. Но колы нет. Так что будем пить просто так.
— Отлично! — подытожил Дима. — Коньяк, виски, ром, пиво. Коктейль «Смерть в горах». Кто за?
Лес рук. Я тоже поднял. Не потому что хотел пить — просто хотел отключиться. Хотя бы на пару часов. Хотя бы до того момента, как всё начнётся.
Алкоголь разлили по кружкам. Кто-то смешивал, кто-то пил чистым, кто-то только пригубил. Я сделал большой глоток коньяка — он обжёг горло и провалился в желудок тёплой волной. Второй глоток было уже легче. Третий — почти приятно.
Андрей тем временем достал гитару. Старую, потрёпанную, с наклейкой «AC/DC» на деке, но настроенную.
— Что сыграть? — спросил он, пробегая пальцами по струнам.
— Что-нибудь медленное! — крикнула Оля. — Для костра.
— «Звезда по имени Солнце»?
— Давай!
Первые аккорды поплыли над поляной, и голоса подхватили мелодию. Пели все, даже те, кто не знал слов. Атмосфера была тёплой, почти уютной: костёр, звёзды, гитара, алкоголь. На минуту я почти забыл, зачем мы здесь и что будет дальше. Почти.
А потом я посмотрел на маму.
Она сидела на бревне напротив, по другую сторону костра. В том самом длинном худи — сером, свободном, с капюшоном, который она не накидывала. Худи было ей велико на пару размеров — плечевой шов сползал с плеча, открывая ключицу и бретельку... нет. Не бретельку. Под худи ничего не было. Никакой майки, никакого лифчика. Только голая кожа, которую я видел каждый раз, когда ткань соскальзывала с плеча.
Но это было не самое страшное.
Самое страшное было ниже. Худи едва прикрывало бёдра. Когда мама садилась, подол задирался до середины бедра — и выше. Когда она наклонялась к костру, чтобы поправить дрова, подол задирался ещё выше. И под ним не было ничего. Ни шорт, ни трусов, ни намёка на бельё. Только голая кожа, которая в свете костра казалась золотой.
Я не один это заметил.
— Гляньте, — услышал я шёпот Ильи, который сидел слева от меня. — Она под худи голая. Вообще.
— В смысле? — не понял Андрей, отвлёкшись от гитары.
— В прямом. Смотри, как она сидит. У неё под худи ничего нет. Ни шорт, ни трусов. Голое тело. И когда она ноги перекладывает... ну, в общем, там всё видно.
— Да ладно, — выдохнул Андрей и уставился на маму поверх гитары. — Ты гонишь.
День святого Валентина: