В толкучке она больше не вжималась в стену. Шла, расправив плечи, позволяя полам халата расходиться. Чужие взгляды — теперь уже не воображаемые, а настоящие — скользили по ней, и Аня их чувствовала кожей. Кто-то оборачивался. Кто-то шептался. А она шла, и бёдра её двигались плавнее, развратнее, будто сами по себе.
Каждый раз, когда чья-то ладонь — случайно или нет — касалась её бедра или ягодицы, по телу пробегала дрожь, не имевшая ничего общего со страхом. Аня не отстранялась. Наоборот, на секунду замедляла шаг, длила это касание.
Кто это? Студент? Преподаватель? Я не знаю... И не хочу знать.
На занятиях она тоже изменилась.
Минет больше не был для неё испытанием. Она опускалась на колени без команды, сама расстёгивала его ширинку, сама брала член в рот. Она сосала старательно, с каждым разом всё увереннее: глубже, быстрее, языком работала так, как он учил. Научилась дышать носом, научилась расслаблять горло, научилась не давиться, когда он входил до конца. Вкус его стал привычным — горьковатый, солёный, горячий, — и она уже не хотела выплюнуть. Глотала. Потому что знала: он это любит.
Их занятия сократились. Виктор Степанович больше не гонял её по упражнениям, не делал замеры, не взвешивал. Всё это осталось в прошлом. Теперь он просто брал то, что хотел, — быстро, жёстко, по-хозяйски. А она отдавала.
Иногда, когда он сжимал её волосы особенно сильно, когда толкался в горло слишком глубоко, Аня вспоминала Олега. Тот же властный напор. Тот же взгляд хозяина. Только Виктор был методичнее — как врач, как тренер. А Олег — как зверь, который берёт своё. И от этого воспоминания внизу живота становилось ещё горячее.
Он как Олег. Только другой. Но я хочу обоих.
Каждое занятие заканчивалось тем, что Аня выходила из кабинета на подгибающихся ногах, с горящими щеками и пульсацией между бёдер. Во рту стоял его вкус, на груди — его запах, а в голове звенела его похвала.
— Умница, — говорил он, и она распускалась от этих слов, как цветок под солнцем.
И с каждым разом ей хотелось больше.
В среду всё изменилось.
Аня стояла в кабинке туалета учебного корпуса и переодевалась. Юбка. Топик. Стринги. Всё то же самое, что она надевала уже не раз, но сегодня пальцы двигались как-то иначе — медленнее, словно прислушиваясь к каждому прикосновению ткани. Она натянула юбку, поправила подол, одёрнула топик. Потом взяла стринги.
И замерла.
Тонкая полоска ткани с двумя верёвочками лежала на ладони. Почти ничего не весила, почти ничего не прикрывала — так, символ, дань приличию. Аня смотрела на неё и вдруг подумала, что эта вещь стала для неё чем-то вроде последней границы. Дальше — только голая кожа и то, что между ног, мокрое, горячее, пульсирующее.
Она подняла взгляд на белый халат, висевший на крючке. Потом снова на стринги. Внутри что-то сжалось, а потом отпустило, и это «что-то» было не страхом, а странной, тёмной решимостью.
Я не обязана их надевать. Он не проверяет. Никто не узнает.
Рука сама потянулась к бедру. Пальцы подцепили верёвочку, сняли стринги, скомкали их в маленький тряпичный комочек. Аня сунула их в карман халата и замерла, будто ожидая, что сейчас что-то произойдёт — гром, вспышка, окрик.
Не произошло.
Между ног стало прохладно, и Аня впервые почувствовала, как тонкая ткань юбки без препятствий касается голых ягодиц. Она поёжилась, сжала бёдра — но это только размазало уже выступившую влагу по коже. Где-то внизу, под юбкой, теперь было пусто, мокро и постыдно свободно.
Только сердце заколотилось где-то в горле, а внизу живота стало так горячо, что пришлось сжать колени.
Суворовец Саня