скользнула выше, под юбку. Пальцы коснулись голой кожи — и Аня почувствовала, как её прошивает током. Она дёрнулась, но толпа держала её, не давая вырваться. Чьи-то пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, добрались до мокрых складок, и Аня услышала собственный всхлип. Её тело выгнулось само, навстречу этой руке. Она чувствовала, как пальцы гладят её, как скользят по клитору, как проникают внутрь — на секунду, на одно короткое, ошеломляющее мгновение.
А потом рука исчезла.
Аня вырвалась из толпы, дрожащая, возбуждённая до предела. Прислонилась к стене, перевела дыхание. Сердце колотилось так, что стук отдавался в ушах. Между ног было мокро до самых бёдер; она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне ног, оставляя липкие дорожки.
Он был внутри меня. Чужой человек. В толпе. И я не испугалась. Я хотела ещё.
Она не знала, кто это был. И от этого было ещё страшнее. И ещё слаще.
Аня прижалась лопатками к стене и медленно выдохнула. Во рту пересохло. Она облизнула губы и вдруг поймала себя на том, что улыбается — криво, пьяно, будто после глотка вина. Внизу живота тянуло так, что хотелось засунуть руку под юбку прямо здесь.
Если бы он не исчез... если бы его пальцы задержались ещё на секунду...
Она пошла через двор — на подгибающихся ногах, с горящими щеками, на грани. Ветер задувал под юбку, касался голой кожи, и каждое прикосновение отдавалось внизу живота острой вспышкой. Аня уже не пыталась застегнуть халат — его не было на ней. Она шла, а ветер играл полами её пустого медицинского халата, который она продолжала сжимать в руке, как последнее напоминание о прежней жизни.
Спортивный комплекс. Коридор. Знакомая дверь.
Аня остановилась. Перевела дыхание. Потом медленно подняла руку и постучала.
— Войдите
* * *
Виктор Степанович сидел за столом, что-то писал в журнале. Он поднял голову — и ручка замерла в его пальцах.
Аня стояла у двери. Без халата. В одной юбке, которая едва прикрывала ягодицы, и топике, из которого грудь вываливалась почти полностью. Она была раскрасневшаяся, взъерошенная, с блестящими глазами и припухшими губами. И она сводила ноги — не от стыда, а от того, что между ними всё пульсировало и текло.
Он смотрел на неё. Долго. Молча. Аня чувствовала, как его взгляд скользит по ней — по груди, по бёдрам, по голым коленям, — и от этого внизу живота разгорался пожар. Аня видела, как медленно, очень медленно пальцы его правой руки сжали ручку, пока костяшки не побелели. Потом — нарочито спокойно — он положил её на стол, будто боялся, что если бросит, то уже не совладает с собой. Под нижней челюстью у него дёрнулся желвак, раз, другой, и Аня поняла: он тоже чувствует, как в кабинете стало тесно от того, что между ними висит.
Он видит. Всё видит. И я не хочу, чтобы он отводил взгляд.
Потом он отложил ручку. Встал. Подошёл к ней — неторопливо, тяжело, как человек, который больше не собирается притворяться.
— Подними юбку, — сказал он.
Голос был низкий, хриплый. Не тот, каким он обычно отдавал команды. В нём было что-то новое — тёмное, голодное.
Аня подчинилась. Дрожащими пальцами она подняла подол — и открыла ему свою голую, мокрую, набухшую пизденку. Влага блестела на внутренней стороне бёдер, стекала вниз, и Аня чувствовала, как его взгляд впивается в неё.
И тогда она увидела.
В его глазах была звериная похоть. Та самая, которую она видела однажды — в тот день, в квартире Олега, когда он смотрел на неё, привязанную к столу, после того как она кончила под ремнём. Маска скучающего профессионала дала трещину.
Последняя ночь