назад, к началу, и снова стала смотреть. Теперь она следила не за движением бёдер, а за лицом женщины. У той были полузакрыты глаза, рот приоткрыт, голова запрокинута до предела, так что подбородок смотрел вверх. Она не издала ни звука, но всё её тело кричало.
Аня остановила видео за секунду до конца, когда женщина насадилась особенно глубоко, замерла и выгнулась.
Телефон лёг экраном вниз на линолеум.
Аня осталась сидеть в темноте. Грудь вздымалась, сердце стучало уже не в горле, а ниже, в животе, отдавая тупой пульсацией в бёдра. Юбка промокла насквозь, и она это чувствовала.
«Где же я такой найду», — подумала она, глядя в чёрный прямоугольник телефона. «Он просто ждёт. А я должна понять сама».
Она снова взяла телефон. Открыла видео. Ещё раз. Теперь уже не для того, чтобы запомнить, а потому что не могла не смотреть. Её собственные пальцы лежали на бедре, и она запрещала себе опускать их ниже. Запрещала — и не убирала.
Женщина на видео снова насаживалась. Аня смотрела на её грудь, на то, как она сжимает себя, на то, как подрагивает живот. И впервые за вечер позволила себе подумать: а ведь это завтра будет она сама. Вот так же — на корточках, над чёрной резиновой штукой, перед камерой. И он будет смотреть.
От этой мысли низ живота свело так, что Аня с тихим стоном прикусила костяшки пальцев.
В комнате стало совсем темно. Аня осталась сидеть на полу, прижав к груди погасший экран, и смотрела в закрытую дверь, за которой остался целый мир — тот, где она была хорошей девочкой.
Она медленно поднялась, не включая свет. Прошла в комнату, не раздеваясь, не снимая юбку, которая уже стала частью её нового тела. Задвинула шторы. Зажгла маленький ночник у стола.
Телефон положила на кровать. Экран снова загорелся, высветив последний кадр видео — остановленный, увеличенный, с чёрным фаллоимитатором в центре.
Аня разглядывала его, прикидывая, где можно купить такой же. Завтра. До вечера.
Она провела языком по пересохшим губам и услышала в тишине собственный шёпот:
— Я поняла. Я найду.
* * *
Утром Аня остановилась перед стулом, где со вчерашнего вечера висела новая форма. Юбка-пояс, прозрачный топик — теперь уже почти привычная одежда для кабинета Виктора Степановича. Она провела по ткани пальцами, словно раздумывая, и поймала себя на том, что не может просто отвернуться.
«Нет, — сказала она себе. — Сегодня не туда. Сегодня — пары».
Она убрала руку от юбки, будто та обожгла, и пошла к шкафу. Достала привычный объёмный свитер, тёмные джинсы, кроссовки. Натянула всё это быстро, не глядя в зеркало. Но когда мешковатая ткань легла на плечи и скрыла тело, Аня вдруг ощутила, что наряд кажется ей... унылым. Серым. Слишком просторным. Она одёрнула свитер, но тот всё равно висел мешком, прятал грудь, талию, всё, что она вчера носила открыто и от чего одновременно сгорала от стыда и жара.
— Как до этого, — пробормотала она, глядя в тёмное зеркало. — Ну и что?
Потом вспомнила лифчик. Тонкое, сжимающее бельё, к которому она тянулась всю жизнь, как к спасительной броне. Аня взяла его с полки, посмотрела на унылые чашечки и вдруг услышала в голове сухой, менторский голос Виктора Степановича:
«Тесное бельё вредит здоровью. Ухудшает кровообращение, нарушает развитие железистой ткани».
«Он говорит это всем студенткам, наверное», — подумала она. Но убрала лифчик обратно и надела свитер на голое тело.
— Он вредит здоровью. Точно.
Слова прозвучали вслух, и Аня даже не покраснела. Наоборот — оттого, что грудь осталась свободной, тяжёлой, едва заметно покачивающейся под мягкой вязкой, стало немного спокойнее. Она поймала себя
Короткий век Алёны