Продавщица взяла коробку, проверила упаковку и добавила мягко, почти по-матерински:
— Ты не смотри, что большой. Если не спешить и взять смазку — зайдёт так, что забудешь, как дышать. Возьми обязательно.
Она положила на прилавок тюбик смазки — прозрачный, с синими буквами на этикетке. Аня кивнула на автомате все еще не в силах отвести взгляд от игрушки.
Расплатилась. Покупка легла в чёрный непрозрачный пакет, плотный, ничего не просвечивающий. Сверху — чек, сложенный пополам.
У двери продавщица улыбнулась — тепло, понимающе, без насмешки:
— Придёшь ещё. Расскажешь, как зашло.
Аня вышла, прижимая пакет к груди обеими руками.
На улице казалось, что все прохожие знают. Бабка у ларька обернулась. Водитель у светофора задержал взгляд. Двое парней во дворе, мимо которых она прошла, проводили её молчанием, и это молчание давило сильнее слов.
Она ускорила шаг, свернула в знакомый двор, потом ещё раз. Домой влетела, не разуваясь в прихожей, заперла замок на все обороты и только тогда опустилась на пол, не выпуская пакет.
Долго сидела, глядя на чёрный полиэтилен. Потом медленно развязала его.
На линолеум с глухим стуком легла коробка. Открывать её Аня не стала. Просто положила ладонь сверху и зажмурилась.
«Зайдёт так, что забудешь, как дышать».
Она представила, как вечером эта штука прилипнет к полу, как она сама опустится на неё, как включит запись. И низ живота отозвался такой горячей, судорожной волной, что Аня тихо застонала в пустую квартиру.
До вечера было ещё много часов. Слишком много.
* * *
До вечера Аня не находила себе места.
Она дважды принималась за конспекты, но строчки расплывались. Включала чайник, забывала про него. Открывала окно, закрывала. Ходила из комнаты в кухню и обратно, а сама то и дело косилась на коробку, оставленную на полу у кровати.
Та лежала, не открытая, и, казалось, занимала в квартире слишком много места. Аня чувствовала её присутствие спиной, затылком, кожей. Как будто в комнате появился кто-то третий — молчаливый, терпеливый, ждущий.
Когда за окном начало темнеть, она наконец решилась.
Задёрнула шторы. Проверила, что дверь заперта. Потом, не глядя, сдёрнула с себя свитер, джинсы, носки. Осталась в одних трусиках — и тут же вспомнила, как лифчик утром так и не надела. Грудь, освобождённая от ткани, тяжело качнулась, и Аня на секунду прикрыла её ладонями, будто в комнате кто-то мог увидеть.
Потом подошла к стулу, на котором со вчерашнего вечера висела форма. Юбка-пояс. Прозрачный топик.
Она надела их медленно, как ритуальную одежду. Ткань легла на тело, ничего не скрывая. Соски, уже напряжённые от вечерней прохлады, проступили сквозь топик двумя тёмными точками. Аня не стала поправлять. Наоборот — расправила плечи, как учил Виктор Степанович, и подошла к коробке.
Открыла.
Внутри, в плотном целлофане, лежал он. Чёрный, матовый, тяжёлый. Аня достала его и вздрогнула от того, каким холодным и увесистым он оказался в ладони. Запах резины ударил в нос — резкий, медицинский, чужой. Она повертела игрушку в руках, провела пальцем по гладкой поверхности, по широкому основанию с присоской.
Затем опустилась на колени и прижала присоску к линолеуму. Та с влажным чмоканьем прилипла. Аня потянула — не оторвалась. Ещё раз, сильнее — держится.
Она села на пятки и посмотрела на чёрный предмет, торчащий из пола. В полумраке комнаты он казался ещё больше, чем в магазине. Аня сглотнула. Внутри всё сжалось — не только от страха, но и от чего-то другого, что она уже научилась узнавать.
Телефон она поставила на спинку стула, напротив. Долго выбирала ракурс: чтобы было видно и лицо, и грудь, и всё остальное. Отходила, возвращалась,
Райские наслаждения