не постучал, не позвонил, не кашлянул. Просто вошёл, как входят в собственную квартиру, и замер на пороге комнаты.
Аня вскинула голову — и застыла.
Полный паралич, как тогда, у Олега. Только теперь не было ни ремня, ни стола, ни чужой квартиры. Была её собственная комната, её собственная игрушка, её собственный стыд. Она сидела на корточках, с чёрным членом внутри, с вываленной грудью, с пальцами, всё ещё сжимающими соски. Камера на спинке стула продолжала снимать.
Дядя Саша медленно, не торопясь, осмотрел её. Сверху вниз. Задержался на груди. Потом на том месте, где чёрная резина исчезала в ней. Потом снова поднял глаза к её лицу.
И спокойно, с лёгкой хрипотцой, произнёс:
— Вот и правильно. А то строила из себя скромную овечку.
Дядя Саша подошёл вплотную. Остановился так близко, что Аня почувствовала запах табака и дорогого мужского одеколона.
Она не шевелилась. Не могла. Только смотрела на него снизу вверх, широко распахнутыми глазами, и чувствовала, как сжимается ее пизденка насаженный на огромный черный резиновый член.
Дядя Саша не спешил. Он смотрел на неё долго, оценивающе, как смотрят на товар, который наконец-то можно потрогать. Потом медленно, не отводя взгляда, расстегнул ширинку.
Звук молнии в тишине комнаты показался оглушительным.
— Рот открой, — сказал он негромко, но так, что это не было просьбой.
Аня подчинилась. Губы разомкнулись сами, будто тело поняло раньше, чем разум успел испугаться. Дядя Саша взял её за подбородок — грубо, но не зло. Его пальцы были жёсткими, шершавыми, пахли табаком.
Он вошёл в её рот.
Не резко, не до упора. Медленно, смакуя, как будто пробовал на вкус само её послушание. Аня зажмурилась, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, обхватила губами, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что она делает это не потому, что её заставили. А потому, что не может иначе.
Он был тёплым, тяжёлым, и во рту от него разливался вкус — солоноватый, с лёгкой горчинкой, от которого кружилась голова. Аня обвела его языком, неумело, но старательно, и услышала, как дядя Саша шумно выдохнул. Его пальцы скользнули ей в волосы, сжали затылок — не грубо, а направляя, задавая ритм.
Он задвигался. Не резко — сладко и расстановисто, как будто не брал, а пробовал. Каждый толчок был медленным, глубоким, и Аня ловила себя на том, что уже не просто терпит, а подстраивается, тянется навстречу, впускает глубже.
Его ладонь легла на её обнажённую грудь.
Сначала просто накрыла — тёплая, широкая, шершавая. Потом сжала. Потом начала разминать — по-хозяйски, сильно, до белых следов. Он щипал соски, скручивал их, оттягивал, и каждое движение отдавалось внизу горячей волной. Аня мычала вокруг его члена, не в силах ни отстраниться, ни остановиться.
А её бёдра продолжали двигаться.
Она не заметила, как это началось. Просто в какой-то момент поняла, что снова насаживается на игрушку — в том же ритме, в каком член дяди Саши входит в её рот. Вниз-вверх. Вниз-вверх. Глубже. Быстрее.
Каждый толчок в горло отдавался внизу спазмом. Каждое сжатие его пальцев на сосках — новой волной жара. Аня уже не понимала, где заканчивается одно и начинается другое. Она была заполнена с двух сторон, и это было так неправильно, так стыдно, так невозможно хорошо, что из глаз брызнули слёзы.
Дядя Саша заметил. Хмыкнул.
— Вот так, — проговорил он низко, не сбиваясь с ритма. — Вот так, овечка. Тело знает чего ему хочется.
И Аня кончила.
Беззвучно. Рот был занят. Её тело содрогнулось, выгнулось, бёдра замерли в последнем, самом глубоком насаживании. Из горла вырвался сдавленный, вибрирующий стон, который утонул в его плоти.
В дороге и после... Часть 2. Загар