понесла в ванную, включила воду. Тёрла пятна мылом, потом стиральным порошком, потом просто ногтями. Ткань была тонкая, прозрачная, и она боялась порвать её. Потом сушила феном, обжигая пальцы, прижимая тряпку к раскалённому воздуху.
Суета отвлекала. Она не думала о сообщении, о профессоре, о дяде Саше. Она думала только о том, чтобы успеть. Чтобы пятна исчезли. Чтобы ткань высохла. Чтобы надеть и выйти.
Когда топик наконец стал почти сухим, она натянула его на себя. Потом юбку-пояс. Она уже стояла у двери, когда поймала себя в зеркале.
Остановилась.
Перед ней стояла не та Аня, которая уезжала из родного города. Другая почти незнакомая ей девушка. В прозрачном топике, сквозь который просвечивала грудь. В юбке, которая больше подчеркивала чем скрывала. Но в старых балетках, которые делали её походку обычной, скучной, «серой мышкой».
Она посмотрела на свои ноги. На плоские, стоптанные балетки.
И что-то внутри неё отказалось.
Она вернулась в комнату, открыла чемодан. Под вещами, на самом дне, лежали босоножки. Высокий каблук, тонкие ремешки. Она купила их давно, почти не носила. Они были слишком красивыми для неё. Слишком вызывающими. Только для особых случаев.
Она достала их. И в этот момент пальцы наткнулись на что-то ещё.
Ремень.
Она замерла.
Кожа была холодной, гладкой. Аня сжала её в ладони, не вынимая из чемодана. Сердце забилось быстрее. Она не достала ремень. Просто подержала его несколько секунд, чувствуя, как по телу расходится тепло.
Потом выдохнула и надела босоножки.
Встала.
Каблуки изменили всё. Рост, осанку, линию ног. Она повернулась спиной к зеркалу и оглянулась через плечо.
Юбка едва прикрывала задницу. В босоножках она выглядела иначе — выше, стройнее, и попа казалась еще более аппетитной, вызывающей и такой соблазнительной.
Аня смотрела на себя и впервые за утро ей не было страшно.
Она взяла рюкзак и вышла.
* * *
Аня вышла из подъезда и на секунду зажмурилась.
Солнце уже поднялось над девятиэтажками, но воздух ещё хранил ночную прохладу. Ветер скользнул под подол, лизнул голые бёдра, и Аня почувствовала, как по коже побежали мурашки — от копчика до лопаток. Она поёжилась и машинально свела колени, но полоска юбки от этого не стала длиннее.
Перед выходом, уже после того как надела босоножки, она накинула поверх топика лёгкую курточку — светлую, короткую, из тонкой плащёвки. Не застегнула. Та свободно висела на плечах, оставляя открытой грудь, едва прикрытую прозрачной тканью. Соски, напряжённые от утренней прохлады, всё равно проступали двумя тёмными точками, и Аня знала это, но не стала запахиваться. Курточка была не защитой — скорее уступкой той, прежней Ане, которая ещё на что-то надеялась.
Каблуки стукнули по асфальту.
Первый шаг вышел неуверенным, почти детским. Второй — чуть твёрже. Она не носила эти босоножки с прошлого лета и теперь заново училась ходить: не наступать на носок, не заваливаться вбок, держать спину. На третьем шаге поймала ритм, и тело само подстроилось. Бёдра начали двигаться иначе — плавнее, с той ленивой амплитудой, которую задаёт не женщина, а каблук. Задница, едва прикрытая юбкой, покачивалась в такт шагам, и Аня спиной чувствовала, как это выглядит со стороны.
Она пошла через двор.
У подъезда на лавочке сидели две старухи с авоськами. Они замолчали, когда Аня проходила мимо. Она не смотрела на них, но кожей ощутила, как их взгляды скользнули по её ногам, задержались на заднице, на груди, на незастёгнутой курточке, которая при каждом шаге распахивалась, открывая прозрачную ткань. Одна что-то шепнула другой, и за спиной раздалось хриплое, осуждающее «господи». Аня не обернулась. Только втянула живот и выпрямилась ещё сильнее.
«Пусть смотрят. Сегодня можно».
Мысль была колючей, но не злой. Аня сама не понимала, откуда взялась эта отчаянная гордость.
андрогин