Ещё вчера она умирала от стыда, когда на неё пялились в трамвае. А теперь шла через двор в полупрозрачной тряпке и высоких каблуках, и стыд никуда не делся — он просто стал другим. Он горел не снаружи, а внутри, и от этого не хотелось сбежать. Хотелось идти дальше.
За углом двора, у арки, стоял сосед с третьего этажа. Мужчина лет сорока пяти, в мятых спортивных штанах и с пакетом мусора. Аня видела его тысячу раз — он всегда первым здоровался, иногда шутил про погоду. Сейчас он застыл с приоткрытым ртом, так и не донеся пакет до бака. Потом перевёл взгляд на её грудь и шумно выдохнул.
— Доброе утро, — сказал он, и голос у него сел.
Аня кивнула, не останавливаясь. Каблуки простучали мимо него, и она снова почувствовала на спине липкий, тяжёлый взгляд. Он не отводил глаз, пока она не нырнула под арку.
Там, в тени, было холоднее. Ветер просквозил между стенами, тронул курточку, распахнул её, и прозрачный топик прилип к груди ещё плотнее. Аня провела ладонью по животу, одёрнула подол, хотя он и так уже был на грани приличия. Ткань юбки была как узкая полоска, и каждый шаг сдвигал её чуть выше. Аня чувствовала, как ягодицы ходят под ней, как воздух касается того места, где ещё вчера её держали чьи-то пальцы.
Она свернула на улицу.
Город уже проснулся. Троллейбус проехал, обдав воздухом и пылью. Люди спешили к остановкам, прятали лица в воротники, косились на телефоны. Аня шла сквозь этот поток, и постепенно взгляды начали цепляться за неё, как крючки. Мужчина с портфелем проводил её глазами, глядя не в лицо, а ниже. Курьер на велосипеде обернулся, вильнул и чуть не врезался в столб. Две школьницы лет четырнадцати уставились открыто, с той смесью ужаса и зависти, с какой смотрят на вещи, о которых ещё не расскажешь маме.
Аня не опускала голову.
Она шла и чувствовала, как с каждым шагом внутри неё что-то разгорается. Не то чтобы страх исчез — он был, сидел под ключиком, мелко дрожал, — но поверх него разрасталось другое. Горячее. Жадное. Оно поднималось от низа живота, растекалось по бёдрам, заставляло дышать чаще. Каблуки стучали по асфальту в такт, и в этом стуке было что-то настойчивое, как пульс.
«Он велел прийти в форме. И я иду».
Она представила, как войдёт в аудиторию. Как Виктор Степанович будет стоять на кафедре или сидеть среди студентов — она не знала точно, где он будет, но видела его лицо, его взгляд. Тот самый, оценивающий, безжалостный. Он скользнёт по её телу, отметит каждую прозрачную деталь, и что-то в нём удовлетворённо дрогнет.
Аня сглотнула. Соски затвердели ещё сильнее, стали почти болезненно чувствительными.
На подходе к университету она замедлила шаг.
Знакомое здание выросло из-за деревьев — серое, с высокими окнами и потоком студентов у входа. Обычно Аня вливалась в этот поток незаметно, как серая тень. Сейчас она стояла в стороне, у пешеходного перехода, и смотрела на толпу, пытаясь угадать, кто из этих людей увидит её первым. Кто обернётся. Кто засмеётся. Кто скажет то, что она не захочет услышать.
Она машинально потянула юбку вниз, поправила курточку, одёрнула снова. Потом поймала себя на этом и перестала. Выдохнула, подняла подбородок.
«Это просто одежда. Я просто иду на пару. Никто ничего не скажет».
Она перешла дорогу.
У самого входа, возле колонн, толпились студенты. Аня шла сквозь них, и головы поворачивались одна за другой, как в замедленной съёмке. Кто-то громко присвистнул. Кто-то хмыкнул. Девушка с первого курса, маленькая, в очках, выронила телефон и нагнулась, не сводя с
Нехорошо отбивать у подруги парня!