смотрела на экран, как в зеркало. Наконец оставила.
Взяла смазку. Открутила колпачок. Выдавила на пальцы — прозрачную, холодную, скользкую. Провела по чёрной резине, медленно, от основания до головки. Потом ещё раз. И ещё.
Руки дрожали.
Она встала над игрушкой, расставив ноги. Юбка-пояс и так ничего не прикрывала, задирать её не пришлось. Аня опустилась на корточки, держась одной рукой за край стула, и коснулась головкой входа.
Тело отозвалось мгновенно — жаром, влагой, судорогой. Аня всхлипнула.
«Он это увидит. Только он. Но почему мне хочется, чтобы ещё кто-нибудь увидел?»
Мысль была чужой, стыдной, но она не стала её прогонять. Вместо этого нажала кнопку записи.
Красный огонёк загорелся на экране.
Аня закрыла глаза, выдохнула и начала опускаться.
* * *
Первые сантиметры дались с трудом.
Аня опускалась медленно, прикусив губу, и чувствовала, как тело сопротивляется, как мышцы сжимаются, не пускают. Головка была широкой, скользкой от смазки, но всё равно слишком большой. Она замерла на полпути, упёрлась ладонями в колени, задышала через рот — часто, рвано, как учили на осмотрах.
— Не спеши, — прошептала она себе. — Тело умнее, чем кажется.
Слова продавщицы всплыли сами, и от этого стало почти смешно. Почти.
Она качнула бёдрами — чуть вперёд, чуть назад. Потом ещё раз. И ещё. С каждым движением резина входила глубже, и боль постепенно отступала, сменяясь чем-то другим — тягучим, распирающим, горячим. Аня откинула голову назад, как та женщина из ролика, и приоткрыла рот.
Тело наконец приняло.
Она начала двигаться. Сначала робко, неуверенно, прислушиваясь к себе. Потом — быстрее. Бёдра сами нашли ритм: вниз-вверх, вниз-вверх, с влажным, постыдным шлепком. Юбка-пояс давно не имела значения. Топик прилип к вспотевшей коже, и сквозь прозрачную ткань было видно, как тяжело колышется грудь.
Аня уже не считала подходы. Она не думала о том, как выглядит со стороны. Она просто двигалась, запрокинув голову, и в голове билось одно:
«Он это увидит. Он это увидит. Он это увидит».
И от этой мысли становилось только жарче.
В какой-то момент она сама, не отдавая себе отчёта, вынула грудь из топика.
Пальцы поддели мокрую от пота ткань и потянули вниз. Влажная синтетика неохотно отлипла от разгорячённой кожи, и грудь вывалилась наружу — тяжёлая, горячая, с тёмными, набухшими от возбуждения сосками. Прохладный воздух скользнул по влажной коже, и Аня вздрогнула: по телу прошла судорога от кончиков пальцев до низа живота.
Она обхватила грудь ладонями, почувствовала её вес, её жар, её податливость. Сжала — нежно, потом сильнее, до лёгкой боли, от которой внизу всё сжалось и тут же истекло горячей влагой. Пальцы нашли соски — уже каменно-твёрдые, чувствительные до предела. Аня перекатила их между большим и указательным, сжала, потянула — и из груди вырвался тихий, сдавленный стон.
Она не остановилась. Она мяла себя, как тот мужчина мял её в своих фантазиях. Тёрла соски о влажные ладони, щипала их, скручивала, и каждое движение отдавалось внизу тупой, нарастающей пульсацией. Бёдра насаживались быстрее, глубже, отчаяннее.
«Он любит, когда я так делаю. И я тоже. Я делаю это для него. И для себя».
Мысль расплывалась, тонула в жаре. Аня уже не понимала, где её пальцы, где резина, где собственное тело. Осталось только движение, только нарастающая волна, только стыд, который больше не мешал, а распалял ещё сильнее.
Она запрокинула голову, выгнулась, сжимая грудь так, что на коже остались белые следы, — и застонала уже громче, не сдерживаясь, потому что в эту секунду ей было всё равно.
Именно в эту секунду в замке повернулся ключ.
Аня не услышала.
Дверь открылась — мягко, без скрипа, как открывается дверь, которую смазывали и берегли. В прихожую шагнул владелец квартиры дядя Саша. Он
Настя-Фантазия Ч.1. Бесконечный вечер