— Дверь не закрывай, — сказала она ровно, почти по складам, так, как читает мне вслух список покупок.
У меня внутри всё сжалось и отпустило. Она почувствовала и остановилась.
— Ещё? — спросила она.
— Да.
— Дверь не закрывай, — сказала она второй раз, уже другим голосом, низко и тихо, в губы, и тут же сама задвигалась быстрее.
Я кончил, не успев ни предупредить, ни вдохнуть. Толкался в неё снизу, а она сидела на мне и не отпускала моих рук. Моя сперма размазывалась между нами, когда она продолжила двигаться, уже для себя, прижавшись лобком к моему лобку и растирая клитор о меня короткими толчками. Кончила она через минуту, уткнувшись лбом мне в шею и дыша часто и влажно.
Потом она лежала рядом и смотрела в потолок.
— Женщина бы так не сказала, — сказала она. — «Дверь не закрывай». Это ты хочешь, чтобы она так сказала. Ей это не нужно.
— А что ей нужно?
— Не знаю. Спроси у Нюты.
Она повернулась ко мне спиной, натянула одеяло до уха. Я думал, уснула. Минут через пять она сказала в стену, не поворачиваясь:
— А напиши, где её в машине. Не в кабинете, не на даче. В машине.
Глава 3. Пассажирское
Машину я писал на кухне, в час ночи, и не услышал, как Ася встала попить.
Она остановилась у меня за спиной со стаканом и читала через плечо, пока я не почувствовал запах её зубной пасты и не обернулся.
— Оставь, — сказала она. — Я уже дочитала до сиденья.
— Там ещё сыро.
— Сиденье до конца не откидывается. — Она ткнула стаканом в экран. — Ты пишешь, «откинул спинку, и она легла». Не легла. Спинка в задний диван упирается, всегда. Наполовину — и стоп. И колени у неё в бардачок.
— Откуда ты знаешь про бардачок?
— У Кости была «девятка».
Костя был до меня. Про него я знал три вещи: что он возил её на море на машине, что они расстались без скандала и что у него были усы. Усы она упоминала с отвращением, а машину — никак. Я сидел, задрав к ней голову, и мне вдруг стало жарко в затылке от того, чего я не знал: какие у неё тогда были колени, в какой бардачок, в каком году.
— И как было в «девятке»? — спросил я.
— Тесно, — сказала она и допила воду. — Пиши, как тесно. Не как в кино.
— А ещё?
— Что ещё?
— Как было. Кроме тесно.
Она поставила стакан на стол рядом с моим локтем и подумала, глядя в тёмное окно, где отражались мы оба: я за ноутбуком, она у меня за спиной в длинной футболке.
— Ручник, — сказала она. — Зимой ручник ледяной. Печка дует в лобовое, а он внизу, и рукоятка железная — греется последним. Он у тебя под коленом, и ты всё время про него помнишь. Больше, чем про Костю.
— И всё?
— И то, что заднее запотевает первым. Печка дует в лобовое, а до заднего не достаёт. Сидишь к нему лицом и видишь, как оно затягивается.
Я смотрел на её отражение в окне. Она говорила спокойно, как о рецепте, и от этого спокойствия у меня встал, под столом, пока она стояла у меня за спиной и не видела.
— Илюш, это было шесть лет назад, — сказала она отражению. — Не делай такое лицо.
— Какое?
— Как будто тебе дали почитать чужое письмо.
Стакан она отнесла в раковину и ушла спать. Я переписал сцену до четырёх утра, с ручником и с
Моя жизнь - любовь и страсть (часть 1)