эти годы, как ты ходишь, как ты смеёшься, как ты танцуешь в ресторанах, зная, что все вокруг пожирают тебя глазами. Ты красивая. Даже слишком красивая для такого мудака, как Игорь.
Она молчала, глядя в стол. Пальцы сами потянулись к конфете — она вынула её из коробки, сунула в рот, и сладость смешалась с привкусом шампанского и горечью во рту.
Он налил третий бокал. Она не заметила, как выпила и его.
— Знаешь, — он откинулся на спинку кухонного дивана, глядя на неё из-под прищуренных век. — Я ведь Ирине ни разу не изменил. Ни разу за десять лет. А ты... ты пришла ко мне сама. Сама. Помни это.
Вика подняла на него мутнеющий взгляд. Ей казалось, что она плывёт — стены кухни стали мягкими, часы на стене тикали слишком громко, а его лицо то приближалось, то отдалялось.
— Я... я пришла, потому что ты меня шантажируешь, — выдавила она, но голос звучал не её — слабый, с придыханием.
— Неважно, — он со старческим кряхтением пересел к ней поближе, — Важно, что ты здесь. Что ты пьёшь со мной. Что ты не уходишь.
Его рука легла ей на бедро — поверх платья, тяжёлая, горячая. Она дёрнулась, но он сжал пальцы, впиваясь в мягкую ткань.
— Не надо, — прошептала она.
— Надо, — ответил он, и его ладонь поползла вверх, к талии. — Ты сама пришла. Сама села. Сама пьёшь. Ты всё решаешь сама, Вика. Я только пользуюсь тем, что ты мне даёшь.
Она попыталась отодвинуться, но спина упёрлась в спинку дивана, и она оказалась в ловушке — между его телом и старой мебелью. Он наклонился и впился в её натянутые от филеров губы — жёстко, жадно, без нежности. Она почувствовала его язык, пробивающийся сквозь её сжатые зубы, и вкус дешёвого шампанского, смешанного со слюной. Его рука сжала её грудь через платье, и она замерла — не от удовольствия, а от понимания, что это уже происходит, что она не может остановиться, что внутри неё что-то сломалось и больше не щёлкает, не запирается.
Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и посмотрел ей в глаза.
— Вот так, — сказал он. — А теперь давай ещё по одной.
Она смотрела на него, чувствуя, как шампанское поднимается из желудка горькой волной, и молчала. Потом взяла бокал, который он ей протянул, и выпила до дна, не чувствуя вкуса.
Стены квартиры дышали, покачивались в такт её внутреннему головокружению, когда Михаил взял её за руку и повёл из кухни. Она шла как сомнамбула, ноги заплетались, на губах и подбородке влага от шампанского — она стёрла её тыльной стороной ладони, размазав помаду.
Гостиная была маленькой, заставленной старой стенкой с хрусталём. Разобранный диван занимал полкомнаты — бельё на нём было свежим, пахло кондиционером, Миша специально постелил его сегодня. На полу лежал ковёр— бордовый, советский, с узорами. В углу стояло кресло — обтянутое коричневым дерматином, с подлокотниками, протёртыми до дыр.
Михаил включил торшер — жёлтый свет упал на диван, оставляя углы комнаты в полумраке. Он сел в кресло, откинулся, расставив ноги, и посмотрел на неё взглядом хозяина, оценивающим покупку.
— Раздевайся, — сказал он буднично, как просят снять пальто в прихожей.
Вика стояла посреди комнаты, покачиваясь. Оливковое платье плотно облегало её сочное тюнингованное тело. Она подняла руки к молнии на спине, но пальцы не слушались — соскользнули, и молния застряла на середине.
— Я... не могу, — выдохнула она, и в голосе её прорезались слёзы. — Миш, пожалуйста... не надо...
Артем и Катя