в изнасилованном, разорванном лоне, и подняла свою одежду. Трусы были безнадежно испорчены — порваны и перепачканы в земле, крови и чужой сперме. Она машинально отряхнула их, хотя это было бесполезно, и, пошатываясь, натянула на себя. Мокрая, холодная ткань неприятно прилипла к ее израненной плоти. Брюки она надела с трудом, не застегивая сломанную пуговицу, просто придерживая их рукой.Плащ был в грязи. Сумочка валялась рядом, содержимое было разбросано. Она собрала ключи, кошелек. Телефона не было. Его забрали. Вместе с фотографиями. С теми ужасными, унизительными фотографиями, которые они отправили ее сыну. Ее Ванечке.От этой мысли ее снова затошнило. Как она теперь посмотрит ему в глаза? Что он подумает о своей матери?
Она медленно, хромая и пошатываясь, побрела по тропинке к дому. Каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота. Она чувствовала, как чужая сперма, смешанная с ее собственной кровью, вытекает из нее, пропитывая порванные трусы и пачкая брюки. Ей казалось, что каждый встречный видит это, видит ее позор, читает по лицу, что с ней сделали.Но улицы были пусты. Поздний вечер, окраина Ижевска. Никому не было до нее дела.Наконец, она добрела до своей пятиэтажки. С трудом поднялась на третий этаж, держась за перила. Достала дрожащими руками ключи. Они выпали из ее пальцев, звякнув о бетонный пол. Она наклонилась, чтобы поднять их, и из глаз снова брызнули слезы. Она не хотела заходить внутрь. Не хотела, чтобы сын видел ее такой. Но другого выхода не было.Собравшись с духом, она вставила ключ в замок и открыла дверь.
В квартире горел свет. Иван сидел на кухне, все еще в тех же домашних штанах, но уже без следов недавнего оргазма. Он слышал, как она вошла, как звякнули ключи, как она, шаркая, снимает обувь. Он ждал. Его сердце колотилось в груди, но не от волнения за мать, а от предвкушения. Он хотел увидеть ее. Увидеть своими глазами ту, что была на фотографиях.Наталья замерла в прихожей, увидев свет на кухне. Она надеялась, что он спит. Она хотела незаметно проскользнуть в ванную, смыть с себя всю эту грязь, и только потом, возможно, поговорить. Но он не спал. Он ждал ее.— Мам? Это ты? — раздался его голос из кухни. Спокойный, даже слишком спокойный.Наталья вздрогнула. Она не могла ответить. Горло сжал спазм.
Иван поднялся из-за стола и вышел в коридор. Он замер, увидев ее. Зрелище было даже лучше, чем на фотографиях. Его мать стояла, вжавшись в стену прихожей, словно загнанный зверь. Ее плащ был в грязи и сырых листьях. Брюки расстегнуты и едва держались на бедрах. Лицо опухло от слез, тушь размазана черными дорожками по щекам, на разбитой губе запеклась кровь. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, свисали грязными, спутанными прядями.Но больше всего его взгляд приковало то, что было ниже. На внутренней стороне ее бедер, прямо на светлой ткани брюк, расплывались темные, влажные пятна. Пятна, происхождение которых он знал слишком хорошо.— Мам... — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. Только жадное, голодное любопытство. — Что с тобой случилось?
Наталья вздрогнула от его голоса. Она не могла поднять на него глаза. Стыд и унижение жгли ее изнутри сильнее, чем физическая боль. Она прижимала к груди сумочку, словно та могла ее защитить.— Ничего, Ванечка... — прошептала она дрожащим, срывающимся голосом. — Я... я упала. В лесу. Там темно, я споткнулась...Она попыталась сделать шаг в сторону ванной, но пошатнулась и схватилась за стену, чтобы не упасть. Ее ноги все еще дрожали, а между ними все саднило
в гримерке наташи королевй