было что-то реальное. Что-то, что можно было бы сжать в руке, почувствовать текстуру, уловить едва уловимый, оставшийся от влажного тела аромат.
Внезапно его прошиб холодный пот — не от страха перед Евой, а от безумной, навязчиво-порочной идеи. Он вспомнил прачечную. В корзинах с грязным бельём лежали не просто вещи. Там лежали следы их жизни, частицы их интимности. Сэм поднялся и направился в прачечную, его движения были судорожными. Он должен был быть предельно осторожен.
Дверь прачечной поддалась с тихим скрипом. В помещении был теплый воздух от работающих машин и запах стирального порошка. Сэм почти ничего не видел, кроме теней, его пальцы уверенно нашли край большой корзины. Он зарылся в гору белья. Это было опасно, почти безумно — копаться в чужой грязи, в вещах, которые он сам должен был очищать. Его пальцы наткнулись на нечто мягкое. Он резко выдернул предмет из общей массы и тут же спрятал его под рабочую куртку. Это были черные кружевные трусики — тонкие, почти невесомые.
Вернувшись в свое подсобное помещение, он запер дверь и тяжело опустился на пол, задыхаясь от неконтролируемого возбуждения. Сэм достал украденную добычу и держал перед глазами, едва освещенными слабым светом из щели под дверью. Он разглаживал пальцами тончайшее кружево, изучая каждый узор, каждую микроскопическую ниточку. Его дыхание стало глубоким. Он смотрел на то, как ткань просвечивает там, где она должна была облегать нежную кожу. Он представлял, как эти черные полоски кружева утопают в складках женских бедер, как они натягиваются на округлых ягодицах, как они скрывают, удерживают и касаются самого сокровенного.
Он поднес край ткани к лицу, жадно вдыхая дразнящий аромат — капля чужого пота, капля парфюма, что-то теплое и человеческое. Мысль, что эта вещь была на одной из танцовщиц, которых он видел всего час назад, заставила его тело содрогнуться от мощного, почти болезненного прилива возбуждения. Теперь, с этим маленьким трофеем в руках, его фантазии обрели плоть, и грань между реальностью и его постыдным воображением окончательно стерлась.
Сэм, ведомый каким-то лихорадочным, почти безумным порывом, начал стягивать с себя пропитанную потом рабочую одежду. Его пальцы судорожно цеплялись за ткань. Когда он наконец остался почти нагим, он вновь прикоснулся к черному кружеву. Он начал надевать их на себя — медленно, с пугающим благоговением. Тонкая, прохладная ткань не была предназначена для его мужского тела, и когда он натягивал их через бедра, кружево туго и властно врезалось в его кожу, обхватывая талию слишком тесным, почти удушающим кольцом. Это чувство сдавливания, эта чужеродная мягкость, принудительно имитирующая женственность, ударила по его сознанию сильнее любого удара. Он чувствовал себя униженным и одновременно невероятно живым.
Его рука вернулась к нему, но теперь каждое движение было пронизано новым, острым смыслом. Он представлял, что под этим кружевом — не он, а та самая безмолвная вещь, о которой говорила Рокси. Его движения стали неистовыми. Он задыхался, всхлипывая от смеси стыда и наслаждения, впиваясь ногтями в собственные бедра, пока ритм его дыхания не слился с тяжелым грохотом басов, доносящихся из зала.
Пик наступил внезапно, как обрыв в пропасть. Тело Сэма выгнулось дугой, мышцы напряглись так сильно, что, казалось, вот-вот лопнут. Из горла вырвался сдавленный, почти беззвучный стон. В момент наивысшего, мучительного наслаждения горячая, густая струя семени с силой выплеснулась на его живот и частично попала на черное кружево, оставляя липкие, белесые следы на тонкой ткани.
Вслед за разрядкой пришла не облегчающая легкость, а тяжелая, ватная пустота. Напряжение, которое он так отчаянно пытался выплеснуть, оставило после себя лишь физическое истощение и жгучий стыд, который теперь
Любимая преподша физкультуры