он поднял голову. Посмотрел на Глебыча, Руслана и Артёма. На всех, кто пришёл с ним.
— Чтобы ни случилось, — сказал он негромко, но с такой железной волей, что его услышали все. — Даже если я буду умирать... не вмешивайтесь. Это мой бой. Мой долг.
Он передал Руслану с Артемом свой травмат и телефон. Потом резким движением сбросил с себя майку и остался в одних спортивных шортах. Его тело, выточенное месяцами каторжного труда, под лучами угасающего солнца, обрело скульптурную рельефность. Каждый пучок мышц был готов к взрывному действию.
Димон, более грузный, с бочкообразной грудной клеткой, с мощными, тяжёлыми руками, и торсом, покрытым паутиной старых, белесых шрамов, немых свидетелей прошлых боёв, с презрительной ухмылкой, тоже скинул футболку. Он принял низкую, устойчивую стойку человека, который явно умел драться, и который не раз выходил из таких драк победителем.
Они сошлись в центре очищенного круга, под прищуром заходящего солнца и взглядами десятков людей. Две правды, сведённые на узком пятачке песка. Всё должно было решиться здесь и сейчас.
— Зря ты согласился, щенок, — сказал Димон. — Я тебя порву.
— Начинайте, — крикнул кто-то из толпы.
— Давай! — заорали другие.
***
И словно саундтрек к надвигающемуся личному апокалипсису, из чьего-то мощного колонка полились оглушительные гитарные риффы. Многие вздрогнули, но тут же втянулись и задвигались в такт. Это была тяжёлая и бескомпромиссная музыка из «Многоточия», знакомая многим до слёз.
И те слова, что неслись над толпой:
«То, ради чего стоит быть в этом мире,
через боль, переступая
— это жизнь и свобода», — для Сани в этот миг обрели выстраданный смысл.
В них был весь его год. Год унижений, год каторжного труда в зале, год боли, который привёл его сюда, на этот песок, чтобы отстоять самое дорогое.
И бой начался. Внезапно, без сигнала, как взрыв.
Димон, как разъярённый бык, сорвавшийся с привязи, ринулся вперёд, сметая всё на своём пути. Его тело, натренированное годами уличных драк, двигалось с пугающей скоростью. Он был тяжелее и грубее, движения дышали первобытной силой.
Его первая атака была яростной и подавляющей. Он пробил двойной джеб, и, не дав Сане опомниться и найти дистанцию, пошёл в жёсткий клинч, пытаясь повалить его, как мешок с костями.
Саня, пойманный врасплох свирепостью и скоростью натиска, не успел выставить блок, и оказался прижатым снизу. Димон навалился на него всей своей массой, и они рухнули на песок. Тяжёлые, как кувалды, кулаки Димона обрушились на него градом, целясь в голову и рёбра.
Димон молотил руками, как настоящая машина для убийств. Песок летел Сане в лицо, забиваясь в рот и нос. В глазах темнело от яростных ударов.
Люди смотрели, раскрыв рты, не веря, что этот бой может закончиться так быстро. Кто-то крикнул: «Давай, Димон!». Но большинство молчали.
Глебыч стоял, сжав кулаки, и с тревогой смотрел на Саню истекающего кровью. Руслан рванулся вперёд, но Артём схватил его за плечо.
— Нельзя, — сказал он тихо. — Он сказал, не вмешиваться.
— Да пошёл ты! — заорал Руслан, но не двинулся с места. Только сжал от бессилия кулаки.
Но именно в этот момент, под оглушительный аккомпанемент гитары, в сознании Сани, сквозь пелену боли, вспыхнула яркая, как фотография, картина. Его первый настоящий бой в клетке.
Тот, где он, чувствуя, как силы покидают его, поймал противника в удушающий приём. Где его сильные и гибкие, как удавы, ноги сомкнулись в мёртвую хватку.
«Через боль, переступая...»
Игнорируя град ударов, которые продолжали безостановочно сыпаться на него, он ловко, действуя исключительно на инстинктах, забросил ноги,
Попка Лоры