стаканчик из-под кофе. Лида села, я села рядом. Она не завела мотор. Сидела, положив руки на руль, и смотрела на колонну.
— Можно?
Как тогда, в спальне. Только теперь меня.
Она повернулась ко мне, не дождавшись ответа, взяла меня за подбородок и поцеловала.
С женщиной я целовалась один раз, с Катькой, на спор. Тогда не считалось. А это считалось. У неё оказались мягкие губы и тёплый язык, и целовала она меня, как Митю тогда, будто соскучилась и надо только вспомнить, как. Я сидела деревянная, руки на коленях. А потом её рука полезла мне под свитер, по голому животу, вверх, под лифчик, и взяла грудь, и я задышала ей в рот.
— Тихонечко. Никого нет. Вечер, все наверху, в кино да на фудкорте.
Мимо, за два ряда, медленно проехала машина, светя по колоннам. Мы обе замерли. Проехала. Лида хихикнула мне в губы.
Её рука ушла вниз, к джинсам, и стала возиться с пуговицей. Пуговица на этих джинсах тугая, я сама расстёгиваю её с усилием. Лида не справлялась. И я расстегнула сама. Сама. Пуговицу и молнию, и приподнялась на сиденье, и спустила джинсы с трусиками до середины бёдер, и сидела так в машине на минус втором этаже, голой задницей на холодной обивке, и ждала её руку.
Рука пришла, тёплая, легла на лобок целиком и потянула кожу вверх, и я дёрнулась, хотя она ещё ничего не сделала.
— Ты мокрая. — Лида удивилась ласково, словно я сделала что-то хорошее. — Ты с кофейни уже мокрая, да?
— Не знаю.
— Знаешь.
Пальцы тоньше Митиных и умнее. Она не лезла внутрь, не спешила, кружила по клитору и по мокрым губкам вокруг, медленно, то сильнее, то почти не касаясь, и каждый раз, когда почти не касалась, я сама подавалась ей навстречу. Колени упёрлись в бардачок. Шире раздвинуть ноги в спущенных джинсах я не могла, и тесно было так, что всё собралось в одну точку под её пальцами.
— Он медленный, — сказала Лида мне в ухо, тихо, тепло, нараспев. — Олег. Ты не думай, что он тебя быстро трахнет. Он тебя сначала долго держать будет. За шею, вот так. — Свободной рукой она взяла меня за шею, сбоку, поверх пятна. — Ему нравятся твои пятнышки. Он мало говорит, а про твои пятнышки сказал, когда вы ушли. Он тебя будет держать и смотреть, как у тебя киска течёт, пока ты сама не попросишь. А ты попросишь. Ты рыжая, ты долго не продержишься.
Я застонала. Громко, на всю машину, и рот зажимать не стала.
— А потом он тебя развернёт, — шептала она, и пальцы пошли быстрее. — И ты ему всё отдашь. Всё, Лерочка. Что Мите не даёшь, всё ему отдашь. Он у тебя возьмёт. Он у всех берёт.
— Замолчи. Лида, замолчи, пожалуйста.
Она не замолчала. Она шептала мне в ухо про своего мужа, что он со мной сделает, а её пальцы делали со мной то, о чём она шептала, и я одной рукой вцепилась в ручку над дверью, а другой в её рукав, выгнулась на сиденье, ударила коленом в бардачок, он открылся, и на пол посыпались какие-то бумажки и солнечные очки. Я кончила, уставившись на бетонную колонну с надписью «Б-7», и надпись поплыла у меня перед глазами, и я долго не могла её прочесть.
Лида не сразу убрала руку. Подождала, пока меня перестанет дёргать. Потом убрала и, глядя мне в глаза, облизала пальцы, сначала один, потом другой.
— Ну вот. — Она натянула мне свитер обратно на живот, поправила волосы, убрала прядь за
Медбрат Дима (инфантилизм) (переделанная версия без ошибок)