сладкое не едите?» Она отвечала ему коротко, в тарелку, и каждый раз, когда он говорил «вы», у неё на шее проступало пятно. Я видел через стол, как они проступают, одно за другим. Лида болтала со мной про котлы.
— А на дачу можно маленький? У нас печка, Олег её два раза перекладывал, а всё равно дымит.
— Дымит, — согласился Олег.
— Можно настенный, если газ есть, — сказал я.
— Газа нет. — Лида положила мне на тарелку третий кусок. — Ешь. Худой.
Я ел, кивал, а под столом её колено лежало у моего и ни разу не отодвинулось.
В спальню позвала Лида.
— Пойдёмте туда, там удобнее. — Тем же голосом, каким звала к пирогам.
Она щёлкнула торшером у кровати, а большой свет включать не стала. Села на край кровати и похлопала рядом с собой, я сел. Лера прошла к креслу у окна и забралась в него с ногами, обхватив колени, словно мёрзла. Олег остался у двери, прислонился плечом к косяку. Никто никого не рассаживал. Просто каждый сел туда, где ему было спокойнее.
Лида поцеловала меня первой.
Я столько раз это представлял, что ждал чего-то другого, ярче, громче. А она поцеловала меня, как давно знакомого, по которому соскучилась. Мягко, не спеша, взяв за щёку. Пахло от неё брусникой и вином. Губы мягче, чем у Леры, и она не кусалась. Я закрыл глаза и на секунду, честно, на одну, забыл, где я и кто сидит в кресле в трёх метрах.
Открыл глаза и посмотрел.
Лера сидела в кресле и смотрела на нас. Шея у неё горела вся, сплошным пятном, до самого уха. Лида расстёгивала на мне рубашку, пуговица за пуговицей, не отрываясь от моих губ, а я смотрел мимо её виска на свою жену, и жена смотрела, как с меня снимают рубашку. Такого лица я у Леры не видел никогда.
Лера встала и вышла из спальни. Быстро, мимо Олега, задев его плечом.
Я дёрнулся встать. Лида положила мне руку на грудь.
— Подожди. Олег сходит.
— Она моя жена.
— Твоя. Поэтому ты и подожди. Ты сейчас к ней пойдёшь, и вы поругаетесь. А Олег не поругается.
Он уже вышел из комнаты. Я слышал его шаги по паркету, потом скрип балконной двери на кухне, потом тишину. Я сидел на чужой кровати в расстёгнутой рубашке и мог встать, пойти, забрать её и уехать домой, и тогда всё кончилось бы, не начавшись. Я не встал. Лида меня не держала, рука просто лежала у меня на груди, и снять её можно было одним движением. Я не снял. Олег пошёл к ней вместо меня, а я его пустил, и теперь идти следом значило идти за ним. И Лида была права: пойду сейчас — мы поругаемся. Я сидел и ждал, вернётся ли она.
— Она вернётся. — Лида провела ладонью по моей груди. — Злые всегда возвращаются. Тихие уходят, а злые возвращаются. Ты не бойся.
Их не было минут пять. Может, семь. Что там было, Лера мне так и не рассказала.
Лера вошла первая. Умытая, мокрые прядки у висков, глаза красные. Олег шёл за ней. Она прошла на середину комнаты, остановилась, посмотрела на меня, на Лиду, на мою расстёгнутую рубашку. И повернулась к Олегу. Привстала на цыпочки, вцепилась ему в свитер на груди, потянула вниз и поцеловала. В губы. При мне. Глядя на меня из-за его плеча, пока могла, а потом зажмурившись.
Он первую секунду не двигался. Стоял, как стоял, руки вдоль тела. Потом поднял правую и положил ей на шею, сбоку, туда, где горело. Большая
Рабочий день